Все с той же улыбкой мальчик поднес к губам тростниковую свирельку. Ядовитый звук выплеснулся из полого стебелька. Дрянь, которую люди добывали из-под земли, которая годами копилась в старых шахтах, в трясине и в озере - едкая, как кислота, взвилась не то криком, не то плачем, не то страшным, тоскливым воем. Под ее натиском немой мир содрогнулся и пошел трещинами. Голоса, шорохи, скрип веток на ветру - ворвались в него, оживили, вдохнули звонкую душу, и немота с него осыпалась, точно сухая шелуха.
А Лиза-то, оказывается, поет! Шлепает по лужам, скользит, танцует, как осенний лист на ветру - в своей желтенькой курточке и красной мохеровой шапочке - и распевает во все горло. Голосок у нее серебряный, вьется стылым дымком. А о чем поет, и сама не ведает. Обо всем, что перед глазами. Береза, фонарь, карусель, ворона на дереве... Такие песенки, как правило, сочиняют очень маленькие дети.
Сара и сама не заметила, как подхватила нехитрый мотивчик. Она слушала и не могла наслушаться. Слушала и пела. Пела и слушала.
Осенний парк - вот ведь чудо - полон музыки. Он трещит, и чирикает, и скрипит, и вздыхает, и капает, и посвистывает, и хрустит под ногами, и каркает, и даже как будто лает где-то вдалеке. Он играет сам себя, точно мелодию по нотам. И каждая нота красива до слез.
Девочка забыла и про мальчишку, и про его свирельку. Она ничего не видела вокруг, потому что вся обратилась в слух.
А когда напелась и наслушалась, вспомнила про незнакомца и смутилась. Оглянулась - мальчик смотрел на нее в упор, тиская в ладонях молчащую дудочку.
- Привет, - сказал Хайниц. - Давай дружить? Я приглашаю тебя в наш клуб.
Фрау Больц мучительно жалась, переминаясь с ноги на ногу и глядя куда-то поверх тополиных вершин. Бесцветным голосом она уговаривала Анну не бояться.
- Ну же, милая, она тебя не съест. Не дергай так сильно за гриву - лошадке больно.
Девочка кривила рот, готовая зарыдать при первом движении карусели. Если она что-то ненавидела в этом мире - так это вращение, от которого голова шла кругом, и ветер в лицо, и неприятное, сосущее чувство под ложечкой, как будто куда-то летишь или падаешь, и последняя опора уходит у тебя из-под ног.
А фрау, как на грех, приспичило в туалет. Наверное, проще и надежнее всего было взять дочку с собой в кабинку, но испуганная Анна становилась тяжелой, как мешок с песком, и тащить ее через всю площадку матери не хотелось.
Со вздохом она ссадила девочку с карусели и поставила рядом, одну руку дочери положив на деревянный настил.
- Подожди минуточку, хорошо? Будь умницей. Я сейчас вернусь.
Вцепившись свободной ручонкой в карман ее пальто, Анна беззвучно заплакала.
- Ну? Ну, что ты? Ну, давай, пойдем вместе. Только иди сама, ножками. Ты уже большая девочка, и я не могу тебя нести!
Бесполезно. Анна словно вросла в землю и пустила корни. Она плакала все сильнее, глотала слезы, как воду - но не шла.
И тут фрау Больц обратила внимание на мальчишку в красной куртке и розовых ботах - смуглого и верткого, как цыганенок. Он стоял под деревом, поигрывая не то карманным зеркальцем, не то чем-то другим - блестящим и золотистым - и усмехался. Да и как было не смеяться, глядя на причудливо одетую парочку. Не зря мамашу и дочку Больц в городке называли «гостьями из прошлого». Обе ходили в длинных, расклешенных книзу пальто, шляпках с лентами и высоких зашнурованных ботинках. Все добротное и строгое, благородных цветов - от коричневого до светло-бежевого, отчего фрау с девочкой казались сошедшими со старинной литографии. Разумеется, стиль в одежде являлся целиком и полностью выбором матери. Слепая Анна не видела, во что ее наряжают. Она бы с удовольствием пощеголяла в ярком пуховике, и в разноцветных джинсах, и в вязаной шапке или меховых наушниках. Потоптала бы черными найками парковые дорожки... но, увы... увы... увы!
Итак, фрау Больц все сильнее жалась, понимая, что надо что-то делать, и чем скорее, тем лучше. Похожий на цыганенка мальчик ей не нравился, но выглядел он безобидно. К тому же она встречала его раньше, в этом самом парке. И не одного.