На самом деле старик работал дворником, а фонарщиком его окрестили, конечно, в шутку. Отчасти потому, что происходил он из семейства потомственных фонарщиков. В наш век профессия эта безнадежно устарела. Никто не расхаживает по утрам с длинной палкой и не тушит газовые светильники на улицах. Но именно этим из поколения в поколение занимались предки Томаса. Дома у него, в прихожей, до сих пор стоит чугунный шест с крюком. Говорят, тот самый.
А может, свое прозвище он получил по вине деда. Тот на закате лет окончательно спятил и бродил по Эленду, трогая палкой электрические фонари. Несчастный безумец считал, что отделяет день от ночи, а на самом деле только смущал городской порядок.
Томас обошел карусель - он плохо видел, особенно в темноте, и подслеповато щурился, сбитый с толку игрой бликов и теней. Ребенок верхом на гнедой лошадке соткался прямо перед ним из переливов золотого и зеленого. В шортах и майке - не по-осеннему легко одетый, в сандалиях на босу ногу, он дрожал всем своим худеньким тельцем, как мокрый щенок на морозе, и тихонько поскуливал. Должно быть, плакал. На вид ему казалось лет шесть или семь, а может, и меньше. Никогда в жизни Томас не встречал такого несчастного, озябшего мальчишку, да еще на вверенной ему территории.
Старик растерялся.
- Эй, - окликнул он мальца и нерешительно тронул его за плечо. - Карусель закрыта. Иди домой, малыш, а завтра приходи кататься.
Ребенок повернул к нему лицо, как слезами, залитое светом, и неожиданно четко произнес:
- Я не хочу кататься. А дома у меня нет.
- Откуда же ты взялся? - удивился Томас.
- Удрал, - ответил паренек и стал рассказывать - долго и путано - как его похитили цыгане, две осени таскали за собой, заставляя воровать, били и морили голодом, а потом он украл коня и сбежал. Целый день и половину ночи скакал куда глаза глядят, спасаясь от погони. И вот, он здесь. - Меня зовут Хайниц, - представился мальчик. - Можно, я буду жить у вас?
Старый фонарщик покачал головой. Он, конечно, не поверил ни слову - хоть мальчишка и смахивал на цыганенка. Чернявый и верткий и вроде бы смуглый. Впрочем, сказать наверняка Томас не мог.
Если бы не плохое зрение, старик ни за что не взял бы найденыша в свой дом. Он разглядел бы мохнатые, похожие на гусениц, брови, словно ползущие по лицу, и легкую усмешку, кривившую губы как будто в плаксивой гримасе, а на самом деле - не по-детски горькую и циничную, и глаза, черные и сухие, в которых не было ни слезинки. Ничего этого Томас не заметил. Охваченный состраданием, он завернул ребенка в свою куртку и, сняв его с лошадки, медленно повел по тропе, между темных кустов, приговаривая:
- Эк, ты, бедолага. И что мне с тобой делать? Совсем простынешь, маленький дурачок. Ну, пойдем ко мне, согреешься, поешь горячего. Есть-то хочешь, врунишка? Цыгане - это надо такое выдумать! Ладно, придет время, придет и совет. Завтра поищем твоих папу-маму.
Мальчишка цеплялся за стариковскую руку и живо перебирал ногами. Не удивительно, потому что ветер усиливался и начинался дождь. Фонарщик жил в целом квартале от парка, так что под конец пути оба шлепали по лужам.
Дома Томас напоил малыша горячим молоком и намазал маслом половину булки. Хайниц уже клевал носом, но все-таки проглотил пару кусочков. Он, казалось, совсем не был голоден, ел скорее из вежливости, чтобы не огорчать хозяина. Да и одежда на нем выглядела новой, почти не запачканной, разве что отсыревшей на холоде, пропахшей туманом и палой листвой. Старик мельком подумал, что это странно. Ребенок - явно не бродяжка и уж наверняка не беглец из цыганского табора, но и не местный. Всех детей Эленда Томас знал в лицо. Разве что приехал к кому-то погостить вместе с родителями, вышел погулять и заблудился? Но тогда его бы искали. Да и какая нормальная мать выпустит любимое чадо поздней осенью в одной майке?
Впрочем, он решил не ломать себе голову, тем более, на ночь, и постелил гостю в кладовке - маленькой комнатке с узкой вертикальной бойницей вместо окна. Там стояла ветхая тахта, которую вот уже десять лет жалко было выкинуть, и тянулись вдоль стены полки с пустыми банками, цветочными горшками, глиняными блюдцами и Бог знает, с чем еще. Чтобы мальчик не боялся, Томас поставил на пол и включил в розетку ночничок - тусклую лампочку под абажуром. Принес он и пижаму - какую-то девчачью, бледно-голубую, с крупным шелковым цветком-аппликацией у воротника. Хайницу она оказалась маловата - рукава чуть ниже локтя, а штанины едва прикрывали лодыжки. Зато сразу бросалось в глаза, какой он худенький. Даже такая небольшая пижамка болталась на нем, как на вешалке.