Томас уже повернулся, чтобы уходить, как ребенок позвал его:
- Дед!
- А? Что?
Изумленный старик замешкался и наклонился к тахте, а Хайниц, привскочив на постели, обвил его шею ручонками - плотно, словно дерево корнями, так что стало душно и тесно - и затарахтел прямо в ухо:
- Спокойной ночи! Дед, а дед? А можно, я буду называть тебя дедушкой?
- Вот еще, внук выискался, приблудный, подфартило на старости лет, - беззлобно ворчал Томас, затворяя за собой дверь.
Так, тихо и незаметно, можно сказать - буднично, на улицы Эленда вступил, дрожа на осеннем ветру и потирая холодными кулачками глаза, Вечный Ребенок. Его приютил фонарщик Томас, сперва - на одну ночь, но где одна, там и две, и три, и четыре... После некоторые горожане проклинали его, другие, напротив, говорили, что Томас не виноват, потому что Вечный Ребенок сам выбрал его дом. Беда же заключалась в том, что у старика было жалостливое сердце. А это большая опасность. Дерево не живет на голых камнях. Для того, чтобы семя проросло, нужно немного воды и земли. Жалость - это та почва, на которой восходят не только семена добра, но и зла. Впрочем, верно и обратное.
Вечный Ребенок - хоть и притворялся усталым и сонным, так что даже щурился от усталости и покачивался на ходу - тем не менее, все примечал. Он видел, что дом фонарщика невелик и беден, и загроможден ненужными, старыми вещами. Если бы вынести стоящий углом буфет - а стоит он косо, потому что иначе не помещается - и заменить прямоугольный дубовый стол на круглый, из липы или сосны, и выкинуть половину из восьми обшарпанных резных стульев, а лучше - все и купить новые, и темные занавески снять с окна - получилась бы уютная и светлая кухня. И кованый сундук из прихожей, и шкаф из-под лестницы, и трюмо с половиной зеркала - все убрать и чисто вымести пол... И стены покрасить, но сперва соскрести с них пыльные обои с нелепым рисунком - тупоносые серые утюжки на коричневом фоне и россыпь мелких белых цветочков... Как могло бы получиться весело и красиво! Как бы заиграла люстра - огромный медный цветок - как бы вспыхнула каждым лепестком, если ее начистить! Сейчас она зеленая, грязная и своим видом наводит уныние. Она словно говорит: «Я - тусклый осколок прошлого, а ведь прежде была великолепна».
Вечный Ребенок озадаченно крутил головой, дивясь убогости, запустению и безвкусице, царящим повсюду. Заметил он и длинный чугунный шест с крюком, возле вешалки, у стены - наследие прадедов, и заляпанную белой краской табуретку, и рожок для обуви на гвозде, и большой деревянный ключ над притолокой, утыканный крючками, на которых болтались две связки обычных ключей, и закрытую дверь с висячим замком. Он даже торкнулся в нее украдкой костяшками пальцев и уловил тихий ответный звук. Как будто что-то встрепенулось, прошуршало, запнулось о какой-то предмет, ойкнуло и пугливо замерло. Так они стояли несколько долгих мгновений, прислушиваясь - Вечный Ребенок и некто в запертой комнате, которую Хайниц сразу же окрестил «комнатой Синей Бороды».
Засыпая в кладовке, укутанный лоскутным одеялом до самых ушей, он продолжал слушать. Постукивание дождевых капель о желоб водостока. Мышей, скребущих под полом. Тонкий одинокий писк осеннего комара. Дребезжание холодильника. И глухое завывание ветра, в которое словно вплетались - звонкой ниточкой - едва различимые слова: «Я иду со своим фонариком, и мой фонарик со мной. Наверху сияют звезды, землю освещаем мы...»
Запах поднял Хайница с постели. Теплый и очень домашний аромат дрожжевого теста, кофе и булочек лился из приоткрытой двери, заставляя ноздри раздуваться, а желудок - урчать.
Сквозь окно-бойницу в каморку струился бледный осенний свет, наполняя ее всю целиком - до самого дальнего уголка. Пыльный воздух радужно искрился, словно прозрачное крыло жар-птицы. В глубине полок лунно сверкали пустые банки.
«Солнцу не нужна широкая дорога, - подумал Хайниц, улыбаясь и потягиваясь, и спустил ноги на пол. - Ему достаточно узкой щелки, чтобы озарить весь дом».
Он пятерней взъерошил волосы и стер с лица печальную улыбку. Теперь оно вновь стало детским и глупым.
Вместо сандалий у тахты ютились розовые тапочки. Мальчик с размаху сунул в них узкие ступни, грустно посмотрел на торчащие пятки и, скинув негодную обувку, босиком прошлепал на кухню.
- Дедушка! - закричал он с порога. - Чем так вкусно пахнет? Я есть хочу-у!
- Ну, садись, малыш, - пригласил Томас, - перекуси.
Посреди стола, на блюде, возвышались горкой оладьи. Валялись хлебные крошки, кусок промасленной бумаги и грязный нож. Стояли хлебница с тремя булочками, кофейник, сахарница и молочник. На буфете Хайниц приметил две тарелки, тоже грязные, и две чашки с остатками кофейной гущи на дне. Как видно, старик уже позавтракал - не в одиночестве.