Прижимая ладони к груди, она изумленно смотрела на гостя.
- Привет, Яна, - усмехнулся Хайниц. - Вот что это ты тут играешь?
- Я не играю, - грустно ответила маленькая затворница. - Я болею.
- Чем болеешь?
- Аллер-ги-ей, - старательно выговорила девочка-ангел. - Меня солнышко не любит. Я от него вся чешусь и краснею, как вареный рак. Правда, я никогда не видела вареных раков, но так говорит дедушка.
- Вот еще, - фыркнул мальчик. - Солнышко всех любит. Не бывает так, чтобы оно кого-то не любило, уж ты мне поверь. Мы все - его дети, а оно для нас, как мама.
- Мама, - эхом откликнулась девочка, и по лицу ее словно пробежала судорога.
- Ну, хорошо, а зачем эти гирлянды? Почему нельзя включить нормальную лампу?
Яна потупила взгляд.
- Дедушка говорит, мне нельзя сразу много света. Лучше такой - слабенький.
Она стояла перед незваным гостем, как первоклашка перед учителем, смущенно комкая в потном кулачке поясок белого платья.
- Дедушка, дедушка, - передразнил Хайниц. - Сидишь тут, в темноте, как подвальная крыса, а все - дедушка да дедушка. Зверь он, твой дедушка. Ну, разве можно целый день человека во мраке держать? Ладно, что с тобой делать... Пойдем, хотя бы ночью погуляем. В парк, на карусели. Ты часто на улицу выходишь?
- Дедушка, - начала Яна и запнулась.
- Нет?
Она качнула головой.
- Ну и ну! - удивился Хайниц. - Да ты хоть раз была снаружи?
- Я не помню, - прошептала Яна. - А там не опасно?
- Чего ж там опасного?
- Дедушка говорит, что нельзя выходить, что там раки ползают и сразу на меня нападут.
- Вареные?
- Не знаю...
- Дурочка, - рассмеялся Хайниц. - Твой дед, наверное, имел в виду кожную болезнь - рак, а вовсе не раков. Все перепутала, глупая девчонка. Но не бойся, от ночного света с тобой ничего не будет. Ночью солнца нет, только фонари горят и луна в небе. Она мягкая и холодная, как студень, и не может обжечь. От луны точно никакого вреда. Веришь? Что ты жмешься, как будто боишься?
Разговаривая с ней, он ходил в темноте и осматривал комнату. Обычная девчачья спаленка - если бы не закрытые наглухо ставни, ничего бы в ней не было примечательного. Одежный шкафчик, тумбочка, письменный стол и стул. Плюшевый заяц на подушке. В пластмассовом пенале - цветные карандаши, ластик, рядом - листок бумаги с непонятным наброском, раскрытая книжка на столе... Шрифт крупный - сама читает? Должно быть, сама. Гирлянда лежит на странице, освещая узкую полоску текста.
- Верю, - сказала Яна, - и не боюсь. Ты старше меня и говоришь, как взрослый.
- Ну, вот и договорились, - обрадовался Хайниц.
Время - удивительная штука. То вязнет, как жвачка, то скрипит, будто песок на зубах, а то несется вприпрыжку, как щенок, играющий с мячиком. То сосет в животе, как голод, то бурлит в крови. Чтобы скоротать ожидание, Яна пела. Тихонько, без слов, точнее, с какими-то пустыми, неважными словами. Все, что высвечивала в книжке гирлянда, и все, что приходило на ум - становилось мелодией, текло с губ, как чай или молоко, когда поторопишься и отхлебнешь больше, чем сможешь проглотить.
Она не боялась, что кто-то услышит. Звук почти не выходил на поверхность, а большей частью проливался вовнутрь, наполняя тело радостной дрожью. Тише мышиного писка и воркования горлинки - пела Яна.
«Что там, снаружи? - думала она.
Большой мир по ту сторону двери, каков он? Будут ли в нем деревья, как на картинке, прямые и зеленые, и голубое небо, и дома с красными крышами? Пестрые заборчики и цветы на окнах? А вдруг она встретит на улице кошку или собаку? Или другую девочку?
Яна как будто что-то припоминала, смутное, как сон, яркое и праздничное, но не могла сосредоточиться. Поэтому и вспомнить не получалось. Она только морщила от усердия лоб, стискивала до хруста бледные и слабые, точно стебельки какого-нибудь растения, пальцы или вязала узлы из пояска.
Но все оказалось иначе. Голые тополя, рогатками торчащие в небо, грубые стены, лужи под ногами. Ее тапочки сразу промокли и противно хлюпали. Легкая курточка, которую она накинула поверх белого платья, плохо защищала от холода. Яна тряслась - не то в ознобе, не то от волнения. Странный мальчик с не менее странным именем Хайниц крепко держал ее за руку. Кое-где светились зашторенные окна. Розовые, лимонные и оранжевые горели ровно. За бледно-голубыми пробегали быстрые тени. На фоне темного неба качались фонари, и вместе с ними качался свет. А большой желтый круг в облаках сиял так ярко, что становилось больно глазам. Он плыл, как ломтик масла в манной каше. Плыл и таял.