Он шел по асфальтовой тропинке, черной и блестящей, как антрацит. В боку чуть покалывало, и привычно ныла поясница. Сырая, ветреная ночь выжимала слезы из глаз. На периферии парка сгущалась тьма, словно замыкая его плотным кольцом. Зато чем ближе к центру, тем больше становилось света. Лампы сияли над туалетными будками, над киоском, над плотно утрамбованной песочной площадкой.
У карусели, на мокром песке, скорчилась тень. Маленькая, как будто детская, впрочем, в темноте он мог и обмануться. «Ну, что там опять?» - недовольно подумал Томас, ускоряя шаг.
- Эй! - крикнул старик, и тень выпрямилась.
Теперь он видел яснее. Лежащий на земле ребенок, а рядом с ним, на коленях - еще один.
Бог мой! Да это же Яна!
Он со всех ног бросился к внучке, оплеухой отшвырнул в сторону Хайница и, причитая от ужаса, подхватил девочку на руки.
- Яна! Яна, внученька, что с тобой? Что случилось? Ты жива?! Что он с тобой сделал, малышка? Да как же ты... Как же так... Да что же это такое, Господи? За что?!
Слава Богу, дышит!
Девочка открыла глаза и заморгала, ослепленная резким светом фонаря.
- Она испугалась карусельной лошадки, - громко сказал Хайниц.
Мальчик скорчился на земле, потирая ушибленную скулу.
- Заткнись! - грубо бросил ему Томас. - Из-за тебя все, черт приблудный. Как ты посмел увести ее из дома?!
Но тут же устыдился. Он не привык бить малышей. В том, что произошло, виноваты не дети, а его старая голова. И как это он забыл, старый дурень, запереть оба замка? Ну, ладно, парень мог вылезти в окно, на кухне рама отсырела, не плотно закрывается. Отворить ее - пара пустяков. Но Яна - она бы ни за что не выбралась сама из комнаты. И хорошо, ночью случилось, а если бы днем?! А ведь он был уверен, что все в порядке. Эх, память, чертова память...
Словно тихая грусть овеяла дом старика Томаса. Сунув под щеку кулачок, умытая и накормленная, заснула в своей кроватке Яна. Ей снились, должно быть, чудовищные кони, ветер и фонари. Прикорнул в уголке, опершись спиной о буфет, усталый Хайниц. И его простил добрый старик и напоил теплым молоком с медом.
Мальчик дремал, то тихонько посапывая, и тогда голова его клонилась на плечо, то открывая глаза и поводя вокруг незрячим взглядом. Его сонное тело медленно сползало со стула, а душа моталась в далеких краях, куда не долетали слова Томаса.
А того, как на грех, потянуло на откровенность.
- Вот, говоришь, я черствый сухарь, - жаловался старик, хотя Хайниц ничего такого не говорил. Ему бы и в голову не пришло что-то подобное сказать, но ведь так легко - возражать спящему. Все равно, что спорить, к примеру, с кошкой или читать морали самому себе. - Думаешь, у меня кирпича кусок вместо сердца? Внучку собственную, кровиночку, взаперти держу. Как буйного арестанта в карцере. А знаешь ли ты, дурачок, через что мы с нею прошли? Врачи, больницы, таблетки всякие. Ничего не помогло. Она совсем крохой была, когда это началось. И все хуже становилось - день ото дня, с каждой каплей света - хуже. Мало то, что бедняжка - сирота, так еще эта болезнь.
Томас покосился на мирно сопящего мальчика и тяжело вздохнул. Тыльной стороной ладони провел по щеке, будто смахивая слезу. Но слез не было, а вместо них - сухая краснота в глазах, и жесткие, пергаментные веки, и дряблая кожа, и ломота во всем теле.
- Ну, не могу я ее потерять, понимаешь? - сказал он с тоской. - Хельгу свою потерял. И Мартину, доченьку... Одна Яна у меня осталась. Хворая, слабенькая, как росток без солнца. А солнце для нее - смерть. Ты понимаешь, а? То, что другим дает жизнь, ее, мою внученьку, убивает. Это неправильно, так? Ребенок должен радоваться теплу и свету, а не сидеть, как летучая мышь, в темноте. Я сам человек старый и больной. Долго ли еще продержусь? А как подумаю, что с ней, бедняжкой, без меня будет, и сердце останавливается...
Он снова вздохнул - точно душу вывернул в этом вздохе - задумчиво пожевал губами и налил себе в кружку остаток молока из кувшина.
- Хельга моя умерла родами, - продолжал старик, - мучалась, как врагу не пожелаешь. Я один поднимал Мартину. Точно чувствовал - и здесь быть беде. Воспитывал в строгости, но разве дети уважают нас, взрослых? Маленькая была - кроткая и покорная, что твой ангел, слова лишнего не скажет, а как выросла - загуляла. Не уследил, старый дурак. И что ты думаешь? На третий день, как Яну родила, слегла с горячкой. И вот, я один, с больной сироткой на руках. А кто отец? Ветер в поле. Нет его, отца.