Что же касается еще одного — художественного аспекта постановки, — то остается только пожалеть, что Карузо не оставил в звукозаписи ни одного фрагмента «Девушки с Запада», в частности — знаменитой арии Дика Джонсона «Ch’ella mi creda». Но то была не его вина. В журнале «Музыкальная Америка» от 17 декабря 1910 года говорилось, что это было следствием махинаций Тито Рикорди, который запретил запись любых фрагментов оперы из опасения, что это помешает продаже нотных изданий.
Карузо работал в прежнем ритме, однако силы его были небеспредельны, усталость накапливалась. В результате в конце сезона он вынужден был вновь отменить четыре спектакля. И хотя официальной причиной называлась обычная простуда, в прессе вновь начали поговаривать, что у великого тенора опять возникли проблемы с голосом. Слухи лишь усилились, когда стало известно, что в разгар сезона Карузо уехал отдыхать в Атлантик-Сити. Несмотря на заявление доктора Куртиса, что певец скоро вылечится, Энрико не появлялся на сцене в течение всего марта. А 5 апреля поклонников тенора встревожило объявление, что он уезжает в Европу — для лечения от гриппа и ларингита. Болезнь Карузо внесла серьезные коррективы в планы «Метрополитен-оперы»: решено было отменить запланированные гастроли театра в Риме, так как без Карузо они могли стать убыточным предприятием.
Энрико прибыл в Англию, где хотел всего лишь отдохнуть и пообщаться с младшим сыном. Однако его невероятная популярность не оставляла для этого никаких шансов. Если он куда-нибудь выходил, то немедленно становился центром внимания, если был дома — выстраивалась вереница визитеров. Газетчики и прихлебатели буквально одолевали его. Ко всему прочему, в очередной раз в прессе бурно обсуждались его здоровье и возможное скорое окончание карьеры.
Свою лепту в круговорот слухов внес и обиженный доктор Ведова. Профессор дал миланским журналистам интервью, в котором сказал, что тенору срочно нужна еще одна операция — и теперь куда более серьезная. Карузо пришел в ярость. Он заявил, что слова доктора — не что иное, как попытка сделать себе рекламу за счет дутой сенсации. В подтверждение своих слов он привел мнение весьма уважаемого английского доктора, который опроверг заявление итальянского коллеги и подтвердил, что тенор полностью здоров.
Только летом в Италии Карузо смог-таки по-настоящему расслабиться. Он проводил много времени с сыновьями, путешествовал с ними. Принимал только ближайших друзей, хотя и вынужден был время от времени общаться с прессой. Посетивший Энрико на вилле «Беллосгуардо» нью-йоркский журналист написал в статье, что «король теноров» находится в идеальной вокальной форме.
Коллега Карузо сопрано Лилиан Нордика, навестившая товарища в Италии, вспоминала, что, когда Карузо спел для нее у себя дома несколько вещиц, она едва не потеряла дар речи — настолько красивым и мощным показался ей «золотой голос».
Тенор Риккардо Мартин, приехавший из Америки, чтобы поучиться у Карузо певческому мастерству, публично заявил, что у того нет и намека на какие бы то ни было вокальные проблемы.
Пока Карузо отдыхал и восстанавливал силы в Европе, адвокаты защищали его интересы в суде. В июне 1909 года, вскоре после неудачной попытки похитить Фофо, Ада Джакетти затеяла против Карузо судебный процесс, проходивший в Милане. Ада потребовала вернуть ей детей. Она обвинила Карузо в нарушении закона, так как в свидетельстве о рождении мальчиков значилось, что они появились на свет от не состоящей в браке женщины (достигшей половой зрелости), в то время как она была официально замужем за Ботти. Таким образом, Карузо, по мнению Ады, лгал властям. Однако судья резонно возразил:
— Синьора, но вы тоже не можете претендовать на этих детей. Ведь в свидетельстве о их рождении нет даже вашего имени…
На суде Ада заявила также, что в то время, когда жила в миланском отеле «Эксельсиор», она вынуждена была по требованию Карузо отказаться от выгодного контракта с Манхэттенской оперой, потеряв, таким образом, 10 тысяч долларов. Подтверждением этому служило предъявленное Адой письмо Оскара Хаммерштайна, который, не заполучив Карузо, решил, по всей видимости, сыграть на скандальной ситуации и пригласить в труппу его бывшую спутницу жизни. Вряд ли Хаммерштайн верил в то, что Ада сколь-нибудь выдающаяся певица. Но он прекрасно понимал, что публика будет валом валить, как только узнает всю пикантность положения. Естественно, понимал это и Энрико, который, судя по всему, категорически запретил Аде появляться в манхэттенской труппе. Он дал задание адвокатам доказать на суде, что письмо Хаммерштайна — фальшивка, хотя знал, что это не так. Конечно, выбери Ада мирный путь решения проблем с Карузо, она получила бы от него куда большие суммы, но уж больно ей было обидно, что человек, прервавший ее карьеру певицы, продолжает срывать ей контракты и после их разрыва.