Выступление Прочиды инициировало своеобразную кампанию против Энрико, организованную представителями тех самых двух «кланов», которых тенор проигнорировал. От глаз газетчиков не ускользнули чересчур теплые отношения Карузо и Рины Джакетти. Появилась карикатура, под которой можно было прочитать: «Наша несравненная примадонна в роли Манон была в невообразимом декольте. Наверное, она хочет показать своему партнеру, какие беспредельные горизонты открывает его искусство»…
Можно представить, как разъярен был Карузо. Он даже представить не мог, как на это отреагирует Ада. Ко всему прочему, в еженедельнике «Монсиньор Перелли» был опубликован памфлет, в котором издевательски обыгрывалось значение фамилии тенора (caruso — на Сицилии рабочий серных рудников, или вообще — наемный рабочий).
Все эти факты чрезвычайно задели самолюбие тенора. 21 января 1902 года по окончании последнего спектакля он прямиком отправился на вокзал. Даспуро проводил Карузо до поезда и сказал, что к следующему приезду Энрико в Неаполь вся эта шумиха забудется и он будет петь с обычным уже для него успехом.
— Я больше никогда не буду петь в Неаполе, — ответил Карузо. — Если я буду приезжать сюда, то только для того, чтобы есть спагетти…
Карузо сдержал слово и никогда больше не пел в родном городе, как бы и кто его об этом ни просил. Впоследствии он часто туда приезжал, общался с друзьями, навещал родственников. Но для Неаполя «золотой голос» умолк навсегда.
Что же касается барона Прочиды, то Карузо не простил ему его выступления и до конца дней считал его своим врагом. «В один из последних приездов певца в Неаполь к нему явился молоденький журналист с просьбой об интервью. Это был сын Прочиды. Услыхав фамилию, Энрико нахмурился:
— Родственник?
— Да что вы, коммендаторе, никаким боком! — не моргнув глазом соврал юный баронет.
Нехотя, но Карузо все-таки дал ему интервью. Когда же он узнал, что его провели, то даже не расстроился: