Майкл Муркок.
Касабланка.
(Некоторые воспоминания о Третьей мировой войне)
«Нас предаёт лишь то, что лживо в нас»
Джордж Мередит
За заброшенными лачугами и искусственными водоёмами, далеко в море, подобно холодной стене вокруг нашего мира, сгустился туман. Я видел, как сквозь него шёл нефтяной танкер, возвращавшийся из Залива, в то время как на гавань и неухоженные плоские крыши, над которыми, словно разбитые щиты, торчали спутниковые тарелки, оседала мелкая изморось. Я отошёл от окна, но не нашёл в комнате тепла.
— Ну, дорогой, ты же сам говорил! Панос — законченный ублюдок. — Она подошла ко мне, положила руку мне на плечо и прижалась головой к моей груди. — Простишь меня? — Её губы уже заранее предвкушали удовольствие от моего согласия.
В очередной раз я воспротивился этому ритуалу, что стоило немалых усилий.
— Я устал от того, что ты делаешь, — сказал я. — Я ухожу от тебя.
— Милый! — Её неверие на глазах сменялось яростью от перспективы лишиться привычного благословения. Мне стало интересно, не презирала ли она меня всегда, и не было ли каждое предательство, с которым я до сих пор мирился, следствием страха перед этой единственной ужасной истиной.
— Неверная... — начал я, но читать морали было выше моих сил. Я знал её с самого начала. Любая боль, которую она причиняла, была результатом моего собственного выбора. Я почувствовал отвращение и отступил от балкона. — Нам нужно расстаться, Надя.
— Меня это не устраивает. — Она взяла себя в руки. — Ты мне нужен.
— Мне больше нечего тебе дать. Я истощён.
— Я была эгоисткой. Я не подумала. — Но она почти сразу оставила этот тон, одновременно вернув себе и достоинство, и чувство реальности. Затем рассмеялась. Я лишь подтвердил её взгляд на мир. Её золотистая кожа отливала металлом, а глаза казались древними камнями.
— Я ухожу, — сказал я. — Я остановился в отеле на улице Радианс-дю-Соль. Будем на связи, ладно? Квартира мне понадобится не сразу. — У меня возник соблазн в последний раз коснуться её волос — таких же нежных и таких же жёстких, как её ласки, и столь же чёрных, как её глубочайшее отчаяние.
Я повернулся к ней спиной. Я повернулся спиной к Африке. Она прошла мимо меня и встала на балконе, намеренно снова вступив в поле моего зрения. Она ловила ладонями влагу, втирала её в волосы, размазывала маслянистую атмосферу Касабланки по лицу, рукам и плечам, смывая любые следы греха, которые, как ей казалось, всё ещё были заметны на её теле.
Лучше бы она не издавала тех ужасных, сдавленных звуков, когда я уходил.
Мой шеф встретил меня в бюро путешествий, которое было закрыто после обеда; его витринное стекло выходило на почти безлюдный бульвар Эмиля Золя, где в разгорающемся дневном свете проезжало несколько машин. Это был худой человек с усами, скроенными, как я догадывался, по грузинскому образцу, из-за чего он выглядел как карикатура на Сталина с волчьим лицом — чего сам не осознавал и пришёл бы в ужас, если бы узнал об этом. Фамилия его была Яголовский. Он родился в Риге и принадлежал к той новой породе традиционалистов, что зародилась в горбачёвский период. Мы сидели рядом в пустых креслах и смотрели на отражавшееся в окне магазина видео с пляжами Барбадоса.
— Вы уже составили свои планы? — спросил он.
— Между ней и мной всё кончено.
— И вы довольны этим? — Яголовский покровительственно-одобрительно заулыбался. — Сильный парень. Молодец!
Я уже много лет не слышал подобной похвалы.
Всё это произошло довольно давно, до того как я занял свой последний пост в Англии, и во время того затянувшегося странного периода, предшествовавшего началу Мировой войны. После работы в Афинах и перед тем, как обосноваться в Лондоне, я трудился в Касабланке. Большинство людей скажут вам, что Касабланка — это не настоящий Марокко, но она остаётся моей любимицей. Она была огромной даже в те дни, с населением около семи миллионов человек, большая часть которых жила в трущобах; в ней было мало примечательных черт, и даже её медина отдавала той дешёвой гнильцой, что присуща худшим промышленным портам. Туристический бизнес, державшийся в основном на богартовском мифе, выстроил курортные посёлки вдоль довольно мрачных и опасных пляжей, ряд лагун для купания и несколько ресторанов с названиями вроде «Вилла Таити» и, конечно же, «Кафе Америкэн», которые выглядели ещё более неприглядными в ненастье, столь часто приходившее со стороны Атлантики.
Годы дождей, последовавшие за засухой 70-х и 80-х годов, конечно, пошли Марокко на пользу, что помогло этой стране стать одной из самых богатых в Африке, но во время моего пребывания в Касабланке большинство людей беспокоились о том, как дождливая погода отразится на их туристическом бизнесе.