Макэни отвёл нас в бар с широким балконом, с которого открывался вид на зубчатые крепостные стены, пальмы и мелководный ручей. Когда я попытался заплатить за наши напитки, он рассмеялся и протянул официанту несколько цветных бусин из своего кармана.
— Это единственная валюта, которая у нас здесь разрешена.
Мальчик верил, что проходит собеседование на ответственную должность представителя одного из крупных международных банков, где его происхождение сослужит ему отличную службу в работе с арабскими клиентами.
Я расспросил его о родителях — они оба были парижанами во втором поколении. Его дед по отцу приехал из Ливана, а бабушка — с Синая. Во время войны они жили в Касабланке. Его дедушка и бабушка по материнской линии были палестинскими арабами, эмигрировавшими в Лион после 1947 года. У него были свидетельства о рождении, семейные фотографии, всевозможные документы от доброй половины французских и арабских ведомств, включая упоминания о его предках в различных исламских исторических текстах. Его дед по отцовской линии был сыном общего предка марокканских султанов. Это была выдающаяся семья исламских судей и учёных. Занявшись торговлей во Франции, они какое-то время были очень богаты. У меня не было сомнений в его родословной, как не удивляло и недавнее прошлое его семьи. Не каждый ведь жаждет быть принцем или выдающимся святым мужем.
— Мои родители — граждане Франции, — сказал он. — Мой отец был социалистом.
— А вы? — небрежно спросил я.
Он пожал плечами.
— Я дитя своего века. Мне нужна хорошо оплачиваемая работа, которая позволит наилучшим образом использовать мои таланты.
— Вы свободно говорите по-арабски? — спросил я на этом языке.
— Немного подзабыл, — ответил он мне. — Но практика это исправит. Верно, месье? — Он одарил меня чудесной улыбкой. Думаю, он прекрасно знал цену своим достоинствам.
Мы с египтянином переночевали в местном фондуке{5}, напоминавшем те пансионы, что когда-то встречались во французской провинции, и обладавшем тем же ощущением засиженного мухами уюта. У каждого из нас было по железной кровати, а туалет восточного типа находился этажом ниже.
Аль-Булех был на седьмом небе от счастья, уверенный, что встреча прошла успешно.
— Разве он не идеален? — Он снял европейскую одежду и сидел на краю кровати в сине-белой александрийской галабее.
— Он определённо убедителен, и у него есть харизма. — Я аккуратно сложил свои вещи и положил их на плиточный пол. — Будем надеяться, что он успешно пройдёт медосмотр.
Он нахмурился, лёжа на подушках с книгой в руках.
— Врач? Зачем?
— О, это одно из наших правил, — сказал я. — Вы же знаете, что такое бюрократия. Москва потребует этого.
— Он не похож на человека, у которого может случиться сердечный приступ. — Затем он улыбнулся. — А, я понял. Вы беспокоитесь из-за СПИДа. Уверен, он абсолютно гетеросексуален.
Я ничего на это не ответил. И не стал говорить ему, как сильно мне понравился этот молодой человек и что я — вопреки своим привычкам — не желал, чтобы его погубила авантюра, которую я считал заранее обречённой на провал. Алжир вынес из нашего опыта неправильные уроки. Времена и методы стремительно менялись. На том этапе мы надеялись предотвратить то, что американцы называли «крупным конфликтом».
— К тому же он всегда может подтянуть свой арабский, — добавил аль-Булех.
На следующее утро мы вернулись в Марракеш. На обратном пути египтянин был необычайно дружелюбен и даже выключил радио по моей просьбе, после чего принялся расписывать великие выгоды от объединения Магриба.
— То, что Хасан сделал для Марокко, Хамед — это его настоящее имя — сделает для всей Северной Африки. Представьте себе! Единый социалистический арабский альянс по всему Средиземноморью от Атлантики до Красного моря. И какой пример для остальной Африки! Через пару поколений они могли бы создать блок, столь же могущественный, как Европа!
Была ли эта наивность представлением, разыгранным специально для меня?
Я ответил, что завидую его старомодному оптимизму. В моей собственной стране великий ленинский идеал уступал место не менее великому ленинскому прагматизму, и вошло в моду рассуждать о том, как Сталин сбился с пути, и что Ленин предвидел возможные ошибки и потому ввёл новую экономическую политику, которую, по сути, сейчас воспроизводили большинство устоявшихся социалистических государств. Иногда нет ничего хуже, чем когда тебя принимают за представителя идеала — или даже сексуальных предпочтений, — от которых ты сам уже давно отказался под грузом жизненного опыта.