Если на портовый трафик и фабрики дождь не оказывал серьёзного влияния, то для жителей бесчисленных трущоб он был облегчением, поскольку рассеивал смог Касы, не уступавший лос-анджелесскому, и делал город немного здоровее. Какое-то время местным предпринимателям удавалось продавать копии лёгких плащей Burberry туристам, решившим выжать хоть каплю романтики из города, имевшего больше общего с суровой реальностью Ливерпуля, чем с фантазиями Голливуда.
Как обычно, я работал торговцем произведениями искусства, специализируясь в основном на североафриканских древностях, и обосновался под именем Эриха Фолькера, чешского эмигранта, в старом портовом квартале на улице Сур-эль-Джедид, которая становилась модной среди успешной марокканской богемы, главным образом художников и фотографов.
— Женщины — это горе, — сказал Яголовский. — Тебе ли этого не знать. — Из уважения ко мне он не стал прикуривать зажатую между пальцами сигарету. Я как раз совершал одну из попыток бросить курить. — Вам повезло, что подвернулась эта работа. — Даже в своём сочувственном настроении он напоминал мне шутливого Сталина, готового предать какого-нибудь старого товарища. — Она уведёт вас из Касабланки. А когда вернётесь, то можете не бояться — она уже найдёт себе нового покровителя. — Он откашлялся и взял папку. — Им грош цена в базарный день.
Я с благодарностью принял его слова. На том этапе я не нуждался в утешении. Я был рад уехать.
— Вам ведь нравится Марракеш?
— Как место для отдыха. Это моя цель?
— Первоначальная. Вы остановитесь в «Мамунии». Это довольно известный отель.
«Мамуния» оставалась самым знаменитым отелем Марокко на протяжении полувека и, подобно другим легендарным отелям по всему миру, никогда полностью не теряла своей романтики и не переставала слегка разочаровывать тех, кто годами грезил о том, как туда попадёт. Я предпочитал небольшие отели в медине или Эс-Саади, куда съезжались французские артисты и откуда открывался не менее великолепный вид на Высокий Атлас. Но, по крайней мере, в «Мамунии» я никогда не был с Надей.
— Это было любимое место Черчилля. — Я посмотрел сквозь отражение волн в окне и решительно взял себя в руки. — Он писал картины в их садах. И, кажется, там бывали де Голль и Рузвельт. Возможно, Сталин. Джон Фостер Даллес. И, конечно, все эти эмиры и короли с той стороны Суэца. Похоже, мне предстоит вращаться в обществе более приличного класса.
Когда я взглянул на него, Яголовский ухмылялся.
— Просто более состоятельного класса. Боюсь, никаких саудовских принцев или султанов Персидского залива не будет. — Он изложил первую часть моего задания, которая заключалась в том, чтобы установить контакт с алжирским агентом, который зарегистрируется в «Мамунии» под видом египетского бизнесмена.
Хотя официально Марокко больше не находилось в состоянии войны с Алжиром, который, судя по всему, отказался от амбиций в бывшей Испанской Сахаре и прекратил поддержку партизан Полисарио, под ковром всё ещё бурлила нешуточная политическая активность, во многом, разумеется, связанная с Ливией и недовольством Алжира тем, что у него нет выхода к Атлантическому побережью. По этой причине мы продолжали содержать один отдел в Касабланке, а другой — в Алжире.
— Полагаю, вы хотите, чтобы я выехал завтра, — сказал я.
Поднеся незажженную сигарету к своим густым усам, Яголовский хмыкнул и покачал головой.
— Сегодня вечером, — ответил он. — Со своим египетским бизнесменом вы встретитесь утром. Но, поверьте мне, это должно отвлечь вас от ваших проблем.
Самолёт на Марракеш был забит бледными туристами, летевшими дальше в Агадир, чьи пляжи были золотыми, а отели — высокими и белыми. Город, разрушенный Богом, как говорили о землетрясении, восстановленный Человеком и населённый Сатаной. Думаю, Сатана был эвфемизмом для Европы. Самым близким хотя бы к простому джинну, что я видел на этом марокканском Майами-Бич, был немецкий отпускник, крадущийся на рассвете, чтобы занять шезлонг, бросив на него полотенце. Это место целиком состояло из отелей, ресторанов и туристических лавок и представляло собой, как мне казалось, печальное видение будущего Марокко.
Моя собственная страна в те дни тоже отчаянно нуждалась в твёрдой валюте, поэтому я сочувствовал марокканской политике, хотя и сожалел о признаках стандартизации, грозившей разместить по магазину "Лора Эшли" и "Макдональдсу" во всех однообразных торговых центрах от Москвы до Мельбурна. Марракеш сохранил так много собственного характера благодаря своему расположению в одном из богатейших сельскохозяйственных районов страны, в то время как берберы не столько сопротивлялись язвам капитализма, сколько попросту игнорировали те его аспекты, в которых не нуждались.