— Вы ведь захотите побеседовать с парнем? — Он бросил монетку в один дирхем стайке кричащих детей, бежавших за нашей повозкой. Одни бросились на землю за деньгами, другие продолжали бежать вровень с нами. Я восхитился их выносливости.
— Месье! — кричали они. — Ун дирхам! Ун дирхам!
Мне вспомнился рассказ одного английского друга о том, как во время Второй мировой войны он бегал за американскими джипами, выпрашивая жевательную резинку. Через дорогу рабочие восстанавливали стены, используя материалы и методы, не менявшиеся тысячу лет. Красная глина сливалась со старыми руинами домов и конюшен.
— В Магрибе куда чище, чем в Египте.
— Я мало что об этом знаю. — Мне показалось разумным не признаваться в своём полном неведении. — Он здесь, в Марракеше?
— Нет, нет. — Он повернул голову: наш кучер резко натянул поводья, чтобы вступить в яростный спор с человеком, чьего осла почти не было видно под огромной охапкой свежесобранной мяты. Схватившись за свою коричнево-белую полосатую джеллабу жестом столь же непристойным, сколь и непонятным, бербер ещё больше разозлил нашего извозчика и втянул в перепалку владельца другого осла. В это время пассажиры, садившиеся в стоявший неподалёку автобус (куда один мужчина как раз заталкивал двух только что купленных овец), с интересом повернулись, чтобы понаблюдать за спором вокруг первого осла, который наотрез отказывался сойти с асфальта на полосу утоптанной глины и освободить дорогу нашей пролётке. Тем временем к нам присоединился десяток удивительно красивых марракешских ребятишек, выпрашивающих ручки и деньги. Я игнорировал их, пока мы снова не тронулись, а затем швырнул им дешёвую шариковую ручку и немного мелких монет.
Аль-Булех продолжил:
— Парень родился во Франции, но его документы абсолютно подлинны. В его происхождении не может быть никаких сомнений.
— Его предки известны?
Египтянин от души расхохотался:
— О, ещё как!
— В моей сфере деятельности происхождение и подлинность имеют решающее значение, — заметил я.
Он понизил голос:
— Нет никаких сомнений в том, что наш юный друг — прямой потомок Пророка. По правде говоря, его кровь чище, чем у любого из когда-либо правивших Фатимидов.
Я скрыл своё удивление и мысленно проклял шефа за то, что тот не предупредил меня о столь фантастическом характере задания. Моё недоверие к алжирскому агенту возросло. Неужели меня втягивают в какое-то причудливое похищение? Даже в первые годы моей службы в конторе подобные авантюры уже вышли из моды.
Мы вместе отправились на площадь Джамаа-эль-Фна. Огромная центральная площадь Марракеша, как обычно, была запружена торговцами, артистами и туристами. Я сказал своему спутнику, что это место всегда напоминало мне лондонскую Портобелло-Роуд. Здесь были торговцы специями и продуктовые лотки, фрукты и овощи, кастрюли и сковородки, а также две большие ручные тележки, доверху набитые всевозможными японскими электронными часами. Современные товары соседствовали с коврами, керамикой и инструментами, которые использовались здесь ещё со времён основания города, когда Вильгельм Завоеватель только делал Лондон своей столицей.
Мы сели за столик у входа в «Кафе де Франс». Я заказал простой эспрессо, а мой алжиро-египтянин — фильтр-кофе.
— Вы знаете, куда мы отправляемся завтра? — спросил он.
— Полагаю, мне предстоит поездка на другую сторону гор. — Я указал чашкой на далёкие вершины.
— В данный момент нам нужно быть предельно осторожными. — Главным образом из-за того, что у меня самого не было сигарет, я отказался от предложенного им «Мальборо».
После обеда мы прогулялись по базару, а затем отправились посмотреть сады Мажорель — Бу Саф Саф, вход в которые находился в небольшом переулке в районе Гелиз, недалеко от ворот Дуккала. Как обычно, в ботаническом саду почти не было людей, и я сразу же оказался очарован его умиротворением. Меня всегда восхищало умение арабов создавать зоны спокойствия, маленькие уголки рая на земле, хотя конкретно этот сад был делом рук французского художника.
— В Каире сейчас ничего подобного нет. — Аль-Булех был впечатлён. — Людям приходится ездить к пирамидам, если им хочется простора. Этот город должен стать для нас предостережением.
Я возразил, сказав, что Каир — один из моих любимых городов. Учитывая его тридцатимиллионное население, он являл собой великолепный пример того, как люди самых разных религий и политических взглядов могут уживаться вместе, пусть даже эта связь и хрупка.