Мне стало интересно, почему мой шеф, знавший о моём восхищении Хасаном, поручил мне это задание. Хасан обладал всеми теми великими качествами, которыми мог бы обладать Сталин. Но Сталин был несостоявшимся священником, так и не сумевшим умилостивить собственных призраков или примирить своё прошлое с будущим, ради которого он отказался от своего места на небесах. Самопожертвование всегда воспринимается с большим достоинством, если доказана ценность этой жертвы.
Египтянин снова заговорил о своей навязчивой идее:
— В жилах этого мальчика течёт кровь Альмохадов, Фатимидов и Аббасидов. Демонстрируя растущую поддержку ортодоксальности, он мог бы завоевать беспрецедентное влияние во всём исламском мире, который впервые в истории мог бы стать по-настоящему единым!
— Под чьим началом? — спросил я.
Он не ответил.
Мы вернулись из садов и прошлись по торговым улицам Французского квартала. Он остановился на площади 16 Ноября перед салоном мотоциклов. Уставившись в витрину, аль-Булех с удивлением разглядывал плакат, на котором три японские женщины в закрытых купальниках рекламировали новый «Кавасаки».
— Вам не кажется, что мы изрядно отстали от жизни в нашей профессии? — сказал я. — Японцы занимаются коммерческим шпионажем, империей рынка. В этом куда больше смысла.
Он, как и следовало ожидать, выразил неодобрение:
— Смысл, конечно, есть, если у вас есть что продавать. В наши дни у Москвы очень мало того, что нужно людям. Вы полагались на экспорт идеала.
— Но сейчас это немного устарело. В наши дни мы пытаемся выйти на потребительский рынок. Мы просто давно не практиковались.
Он пренебрежительно отмахнулся:
— Если война не разрастётся, у вас всё получится, я уверен. У вас всё ещё есть низкооплачиваемая и чрезвычайно дисциплинированная рабочая сила.
Его ирония показалась мне безвкусной. Я по-прежнему с подозрением относился к арабским социалистам. Мне было комфортнее с традиционными искателями власти.
Мы вернулись в «Мамунию», и я поднялся в свой номер, договорившись встретиться с ним за ужином. Повинуясь порыву, я попытался дозвониться в Касабланку, но мне ответили, что никто не снимает трубку. Пытаясь не думать о Наде, я включил телевизор и стал смотреть фильм с Джеймсом Кэгни «Янки Дудль Денди», дублированный на французский язык с арабскими субтитрами. В конце концов я выключил телевизор и послушал новости по радио. Как обычно, Англия оправдывала перед своими союзниками по ЕС очередное проявление американской дипломатии канонерок, в то время как Израиль обвинял Сирию в вооружении палестинских партизан, недавно примкнувших к ООП. Вторжение Южной Африки в Мозамбик и пограничный спор Ливии с Тунисом, похоже, проходили без какого-либо сопротивления.
Эти привычные сводки были почти утешительными. Когда следом начались трансляции фольклорных выступлений, они заставили меня поморщиться, после чего я наткнулся на тунисскую дискуссию о меняющемся облике Франции. Жители Магриба разделяют то сложное очарование своими бывшими правителями, которое индусы испытывают к англичанам. Не все выигрывают от колониализма, и во имя западного прогресса приходится нести много потерь, но я не могу списывать всякую империалистическую экспансию как исключительно вредную. Я был воспитан в традиции, которая в некоммунистическом мире стала старомодной ещё до моего рождения, и мне до сих пор трудно не смотреть с отеческой заботой на то, что когда-то именовалось Третьим миром, тем более что там преобладает патернализм. Мы, русские, понимаем и принимаем природу власти куда охотнее, чем, к примеру, амбивалентные англичане или те, кто унаследовал и развил их особый тип империализма — американцы.
Пока я балансировал на грани сна, я не думал о том, что рассказал мне аль-Булех. История египтянина казалась фантастической выдумкой какой-нибудь далёкой разведслужбы, у которой просто не осталось реальных дел. По утверждению алжирцев, мне предстояло встретиться с молодым человеком, чьё шарифское происхождение — только по одной из линий — восходило к султанам Марракеша из династии Алавитов XVII века. Обладая столь мощным родством, утверждал египтянин, можно было бы сместить Хасана и его семью и установить в Рабате режим, более тесно связанный с социалистическим миром. Мне этот план, даже если бы происхождение парня было безупречным, казался настолько бессмысленным и напоминающим глупый османский заговор XIX века, что я едва удерживался от того, чтобы не высмеять его прямо на месте. И всё же египтянин показал себя человеком, глубоко вовлечённым и преданным этому замыслу. Без сомнения, у него были и свои, сопутствующие амбиции.