— Подождите, пока вы с ним не встретитесь, — сказал он. — Он вас покорит.
У меня был приказ. Выбора не оставалось. На следующее утро нам предстояло перевалить через Высокий Атлас и направиться в небольшой городок на краю Сахары, который был колонизирован «Клуб Мед{3}» и посещался преимущественно французами среднего класса в возрасте под сорок. В 1928 году Уарзазат был гарнизонным городком Иностранного легиона на месте старой касбы{4} и не раз подвергался нападениям различных банд решительных повстанцев, которые отказывались принимать европейское покровительство и не были окончательно усмирены даже к началу Второй мировой войны.
В то время трасса P31, ведущая через перевал Тизи-н-Тичка к долине Драа, после первых нескольких миль становилась довольно унылой, поднимаясь примерно на 8000 футов среди вершин, всё ещё покрытых снегом и часто столь же бесплодных, как те районы Озёрного края в Англии, где я в 1960-х годах, будучи студентом по обмену, ходил в походы. До весны, когда дикие цветы делают их яркими, это ничем не примечательные горы, усеянные полуразрушенными касбами, из которых местные вожди, контролировавшие караванные пути и тропы, совершали набеги столь же успешно, как шотландские разбойные бароны в Хайленде.
Мой спутник, очевидно знакомый с этим хребтом, вёл наш арендованный в Avis «Рено» на бешеной скорости по горным дорогам, непрерывно сигналя и временами едва избегая столкновения с грузовиком или туристическим автобусом. Радио работало на полную мощность. «Слишком устал, чтобы дойти, слишком устал, чтобы бороться за это», — подпевал аль-Булех группе Eagles. Спускаясь к Драа, мы двигались вдоль вади Имини на юго-восток через сланцевые склоны и серо-чёрные скалы, изредка оживляемые чахлой зеленью, узкой полоской возделываемой земли, небольшим стадом коз или пыльной разрушенной башней.
На протяжении двадцати лет Старый Уарзазат, столица провинции, служил съёмочной площадкой для столь многих голливудских фильмов, что сразу же заиграл в душе романтической струной. Невысокие симпатичные дома, зубчатые стены, полуразрушенная касба, пальмы и оазисы, куда кочевники приходили торговать, были знакомы каждому, кто хоть раз видел «Лоуренса Аравийского». Реальность столь полностью подтверждала фантазию, что казалось, будто это одно и то же.
Аль-Булех немного рассказал мне о своей работе с партизанами Полисарио. По его словам, ещё недавно они разбивали лагеря всего в сотне миль отсюда. Алжирцы были слишком осторожны, чтобы напрямую задействовать своих людей, поэтому офицеры связи, как и сам аль-Булех, были выходцами из дружественных арабских стран, либо недовольные берберы, а иногда и марокканские туареги, подыскивающие новые варианты для карьерного роста. Под давлением с нашей стороны, а также со стороны американцев и Лиги арабских государств, Алжир согласился прекратить даже косвенную поддержку Полисарио. Война истощала всех и приносила партизанам лишь чисто стратегические результаты. Ирония судьбы заключалась в том, что в своё время Марокко было вынуждено вкладывать в это конкретное противостояние больше людей и средств, чем французы тратили на удержание власти над всем Магрибом.
Аль-Булех устал от дороги и хотел выпить. Я предложил остановиться в местечке под названием «Зитун», что переводилось как «Оливковая роща», но он покачал головой.
— В Уарзазате теперь трудно найти приличный бар. В «Зитуне» не продают алкоголь. Знаете, какое-то время у «Клуб Мед» тут была монополия. Вы когда-нибудь пробовали купить пива в Мулай-Идрисе?
— Вряд ли это удачный пример. Это же священный город.
Он пожал плечами. Как и многие молодые арабы, он отождествлял употребление алкоголя с современностью. Он ни за что не пошёл бы в кафе, где не наливают спиртное, точно так же, как не стал бы сидеть и слушать любовные песни Умм Кай Тоум, классической египетской певицы, которой я восхищался. По его словам, он слушал только американский поп, например, Dire Straits.