— То есть, — ответил я, — вы предпочитаете слушать, как немолодые миллионеры из Сан-Луис-Обиспо завывают о своём презрении к микроволновкам и цветным телевизорам?
В его голосе звучала знакомая нотка пуританства, перекликавшаяся с мыслями знакомых мне писателей, отвергавших сюжетность, или художников, ненавидевших всё хоть сколько-нибудь фигуративное — позиция, которая в Европе лет двадцать назад казалась радикально прогрессивной, но теперь вызывала у меня лишь неловкость. Мы вступили в более консервативную фазу нашей культурной истории, и это меня утешало. Но, по крайней мере, он приоткрыл передо мной свои моральные взгляды, и я почувствовал приятное удовлетворение, словно таинственным образом получил преимущество в незнакомой игре.
Недалеко от старой касбы Глауи мы нашли приятный ресторанчик со столиками на крыше, откуда открывался вид на постоянно разрастающуюся главную улицу Уарзазата, где в лавках туристам продавали побрякушки, изделия ручной работы и пакистанские латунные поделки. В беспощадной, почти пустынной жаре немецкие автомобили лавировали, пытаясь разъехаться с ослами, велосипедами, всадниками и старыми грузовиками, чьё пёстрое убранство напоминало палатки кочевников, мимо которых мы проезжали по пути сюда. Один раз мимо промаршировал отряд подтянутых марокканских солдат. Я чуть было не принял их за десантников. Их присутствие меня удивило.
— Что, в Сахаре снова начинаются проблемы? — спросил я, потягивая «Вальгрейв».
— Кто знает? — Он вытянул свои длинные ноги и был расслаблен так же, как и полные надежд коты, что вежливо сидели вокруг нас.
— Возможно, вы? — с сарказмом заметил я. Я догадывался, что у него большие амбиции.
— О, мы всего лишь посредники. Вы же это понимаете. В лучшем случае, мальчики на побегушках. Даже вы, месье Фолькер, несмотря на ваш ранг.
Меня слегка позабавила эта демонстрация осведомлённости. У меня не было на него никаких данных, но кто-то явно показал ему моё досье.
— Я простой торговец антиквариатом, — сказал я. — Чешский эмигрант.
— Я и забыл. — Это прозвучало как искреннее извинение.
Когда он допил пиво, мы поехали к корпусам «Клуб Мед». Огромные стены в стиле касбы выглядели так, словно могли бы выдержать натиск всей племенной армии Абд аль-Крима в 1920-х годах. Если бы не какой-то особый пропуск, который предъявил аль-Булех, думаю, мы бы не смогли добраться до зоны регистрации.
Заведение было оформлено во франко-мавританском стиле — довольно неудачном сочетании двух великолепных эстетик, и нас встретила хорошенькая молодая берберка, стильно одетая в парижский повседневный наряд. Её звали Р'Кия, и она была специалистом по связям с клиентами. Её предупредили о нашем визите. Обычно, по её словам, клуб не приветствует визиты родственников. Она была очаровательна. Она была уверена, что мы понимаем, почему существуют эти правила.
Я ответил, что и сам большой сторонник правил, и она выказала подкупающую благодарность. Она провела нас мимо бассейна, где почти обнажённые женщины нежились на шезлонгах, а их мужчины играли в водный футбол или читали шпионские детективы в мягких обложках. Мы прошли через арку, поднялись по короткой лестнице и остановились перед ярко-синей дверью, в которую она постучала.
Пока мы ждали, я заметил:
— У вас тут свой собственный мир.
Мы все говорили по-французски.
— Да. Отсюда можно вообще не выходить, если не хочется. Всё предусмотрено. — Она позвала через дверь: — Месье Макен. К вам пришли ваш дядя и его друг.
Дверь открыл красивый юноша лет двадцати, одетый в шорты и серую шёлковую пляжную рубашку. Он был ниже среднего роста, но обладал телосложением бодибилдера. Он пожал нам руки, поздоровавшись с изысканным парижским акцентом. Я догадался, что французский был для него родным языком. Сразу стало понятно, почему аль-Булех был так уверен в успехе и почему наш одесский офис поверил в эту схему. Мальчик буквально излучал бараку.
Ален Макэни ничего не знал о причастности моих людей и, как я полагаю, его никто не извещал об исторической миссии, уготованной ему каким-то отделом алжирских спецслужб, состряпавшим этот руританский заговор с целью поставить во главе марокканского государства. Аль-Булех описывал мне своё видение: блистательный новый монарх, являющийся из пустыни во главе оснащённой алжирцами и Советами армии, чтобы объединить Магриб, включая Ливию, в одну мощную державу. Каким бы диким ни был этот план, в те времена всеобщих перемен многие поверили бы в него. Мифы о надежде были в дефиците. Это был далеко не самый причудливый план, изобретённый мировыми разведками, и не самый опасный. Действительно, оглядываясь назад, я вижу в нём даже некоторую невинность. Однако тогда, в совершенно ином политическом климате, я был настроен крайне скептически.