От аэропорта до нашего дома ехать на автобусе десять минуть. Это восемь остановок.
За десять минут можно успеть рассмотреть и запомнить главные достопримечательности центральной улицы. Можно скушать пирожок, который не успел съесть в самолете.
За десять минут можно послушать три песни из плеера.
Семен Карманов за это время успел вспомнить, что оставил свою сумку в аэропорту, смог договориться со всеми пассажирами и водителем автобуса вернуться, нагрубить кондуктору в диспетчерской и купить всем на обратном пути по стаканчику сливочного мороженного на остановке «Детский мир».
- Следующая - «Краеведческий музей». – объявил водитель и двери автобуса закрылись.
- В музее не хотите побывать? – спрашивает Карманова интеллигентная бабулька на соседнем кресле.
- Пока нет! – весело отвечает Семен. – Лет через семьдесят!
Бабулька что-то шепчет беззубым ртом. Поправляет лисий мантель и отворачивается к окну.
Карманов, не стесняясь своей улыбки с отсутствующим передним зубом, вертит головой во все стороны и задорно подмигивает прохожим за окном.
Кстати, зуб Карманов потерял когда, выйдя из кабака, крикнул нечто похожее на «расступитесь», и, плашмя, упал на мокрый асфальт. Он при этом даже не попытался вынуть руки из карманов. И это в три часа ночи на абсолютно пустынной улице.
Семен всегда попадает в нелепые ситуации. О нем слагают легенды. Как баня загорелась от того, что один мужик не пиво плескал на камни, а виски… Слышали?
Ну, вот. Это Карманов был.
Итак, днем автобусы у нас ходят почти пустые.
Но однажды я наблюдал давку даже в дневное время. Дело было так.
На остановке возле «Дома быта» на заднюю площадку ЛИАЗа грузится семья чукчей. Баулы, вязки оленьих рогов, дети в игрушечных малицах.
Человек десять представителей малой народности заняли всю заднюю часть автобуса, уютно уселись на своих тюках и что-то бурно обсуждали, показывая пальцами на девушку с красным шарфом.
- Чего они от меня хотят? – Удивлялась девушка. - Я веду себя скромно. Шарф мне дедушка связал на день геолога…
Она оправдывалась так одну остановку. Затем вышла, испуганная, прикрывая шарфик кожаной сумочкой..
Когда дверь закрылась, с кормы автобуса начал медленно распространяться удушливый запах немытых детей тундры. Пассажиры так же медленно уплотнились в передней части, возле билетного аппарата.
Все заходившие в автобус на остановках люди сразу устремлялись в переднюю часть и просили передать на билетик. Хотя половина автобуса была абсолютно свободна.
Чукчи весело проехали до вокзала, оставив после себя шкурки от бананов и деревянные опилки. Они даже не заплатили за проезд.
- И провоз багажа… - уточнял затем водитель этого маршрута, когда рассказывал всем знакомым эту истории.
Но вернемся к Семену Карманову, который как раз сейчас доехал до нашего дома и вот уже весело здоровается со всеми в коридоре прихожей.
При этом он неуклюже зацепил картину, криво закрыл дверь, подмяв под нее свои рукавицы, уронил с вешалки отцовский тулуп, разбил трехлитровую банку, на которую была напялена моя норковая шапка, и напугал собаку громким кашлем.
Его сразу провели на кухню.
Семен живет в Финляндии, но иногда приезжает к нам по старой дружбе. Отец и Карманов-старший когда-то вместе работали.
Семен – высокий и грузный молодой человек. Сидит на кухне, занимая большую ее часть. Скребет пальцем пятно на рубашке от мясного соуса. И улыбается.
Он всегда голоден, но старается этого не показывать. Хотя сдерживать себя тоже не может. Его рыскающий взгляд выдает в нем любителя всевозможных закусок. Когда Карманов начинает кушать, забывается и все хватает руками. Даже манную кашу.
Он веселый малый. Шутит с некоторой долей здорового цинизма.
- Я смотрю, ты подкачался... – говорит он мне, когда я прихожу из спортзала. – Теперь можешь матрешки собирать не по порядку?
Семен Карманов работает журналистом в финской газете «Хельсингин саномат». Кроме того, он пишет философские записки в толстую тетрадь и наклеивает туда же цветные картинки в качестве иллюстраций.
Однажды я видел картинку супермена рядом с заметкой про финских доярок. Комментариев прочесть не смог. От канцелярского клея листки тетради становятся каменными и надписи расплываются.
Но Семена это не особенно заботит. Он пишет и иллюстрирует тетрадь не для будущих поколений. А просто, когда ему не с кем поговорить.
- Семен, ну как там дела на родине? – спрашивает мама, наливая Карманову суп в миску.
Люся возвращает на кухню и передает Карманову русскую деревянную ложку. Она иногда берет ее поиграть и оставляет в своем ящике для игрушек.
- Да, как дела… Нормально… - отвечает загипнотизированный борщом Карманов. От миски идет ароматный пар.
Мама садится рядом и улыбается.
- Ты ешь-ешь… Чего зря глядеть? Так ведь и испарится.
- Не успеет. Сейчас мы его…
Карманов съест миску борща, затем попросит добавки. Но до конца расправиться с борщом не успеет – уснет сидя за столом, прибитый сытостью и усталостью с дороги.
Наша собака будет робко обнюхивать Семеновы штаны. Затем долго смотреть ему в закрытые глаза, резко поворачивая голову на бок, когда Карманов будет кашлять во сне.
Вечером мы пойдем выгуливать пса в тундру. Наберем с собой коньяка и будем выпивать, сидя на поваленном телеграфном столбе, закусывая талым снегом.
Карманов напьется, и будет выкрикивать ругательства на финском.
Затем мы насладимся видами роскошного сине-розового заката в весенней тундре, и побредем домой, чтобы успеть выйти к городу до темноты.
Однажды пьяный Семен мне сказал:
- Я вашу собаку люблю больше всех.
- Почему, собаку? – удивился я.
- Он по-русски не говорит…
Я, еще больше удивленный, смотрел на Карманова и пытался рукой нащупать бутылку с остатками коньяка, которую воткнул в сугроб.
- Возвращайтесь домой, а? – плакал Карманов.
- Нет, Семен. Нам уже здесь хорошо. – отвечал я, разливая коньяк. – И собака не поедет…
А шнауцер где-то брехал на куропаток, отгоняя их от нашей закуски.
И мне спьяну слышалось, что лаял он на птиц русским матерком.