Отец любит рассказывать, как они с его отцом, нашим дедом, ходили раньше на охоту.
Эти рассказы всегда полны ярких деталей. Иногда отец так увлекается, что начинает пересказывать сюжет какого-нибудь художественного фильма.
Мы его за это не виним. Слегка приукрасить свои воспоминания – тоже искусство.
- У деда были немецкие охотничьи ружья. Еще с войны. – говорит отец. - И пара гончих собак в загоне. Всегда. А за всю жизнь, наверно, штук двести…
- Многовато. А куда они девались? – спрашивает Люся.
- Наверно, охотничьи псы живут быстро.
Отец наливает себе стакан чаю и разворачивает лимонную карамель. Он кладет ее поверх расправленного фантика и ждет, когда чай остынет.
Люся слюнявит свои пальчики и обмакивает их в сахарном песке.
Ей всегда интересно слушать отца. Она часто спрашивает его про зверей.
Вот и сейчас, чавкая:
- А как зайчики кричат?
- Как дети маленькие. Так пронзительно, с визгом.
- Ммм…
- Ну, это если их ранить из ружья. А так, наверно, никак не кричат. Только сопят у себя в норке.
- Ммм…
Мне не хочется сегодня выводить на улицу нашего шнауцера. Он вот уже десять минут крутится возле меня и пытается заглянуть в глаза.
Ох, уж эти пронзительно-грустные собачьи глаза. Сколько упрека в них. Сколько невысказанных просьб. И самая главная из них звучит, как приговор – «виновен в том, что не выводил меня на улицу»!!!
Я стараюсь не смотреть собаке в глаза и спрашиваю отца:
- Интересно, а наш пес умеет охотиться?
- Наш? – отец жует конфету и смотрит на шнауцера. – Да, в принципе, можно попробовать… В принципе… Они ведь все волчьи предки. Да. Без исключения. Инстинктами должны владеть.
Отец затем смотрит во двор. Там спокойная зимняя погода. Без ветра. Без сильного мороза. Тихо и светло. Бесшумно падает снег.
- Сейчас в тундре куропаток должно быть много. Прячутся в сугробах…
- Да я видела одну. – перебивает Люся. – Дорогу перебегала.
- Не может быть. Они только к границам города подбираются. И там устраивают себе лежбища. Ну, не голуби же они все-таки.
- И не воробьи. – не оригинально вмешиваюсь я.
Все трое – отец, Люся и пес, смотрят на меня со скучными лицами. Как будто я грубо и не аппетитно нарушил их светскую беседу об экзотическом вкусе виноградных улиток.
- И не воробьи. – задумчиво повторяет отец. – Значит так! Я пойду его выведу и посмотрю, как он будет реагировать на спящих диких птиц. Рич, гулять!
Собака от радости срывается с места пробуксовывая на скользком полу.
Когда они уходят, мы с сестрой устраиваемся за столом на кухне.
- Специально это сделал, да? – спрашивает сестра.
- А что такого? – отвечаю я с ехидной улыбкой. – Погуляют, проветрятся оба.
Люся наливает себе чай:
- Через полчаса сходим, посмотрим, чего там...
- Ладно. Разбудишь, в общем.
Я устраиваюсь на маленьком диванчике и с удовольствием засыпаю.
Спать зимним днем, в снегопад, удивительно приятно. Каждый раз в такие минуты чувствуешь, что засыпаешь с улыбкой.
Звуки во дворе и в доме медленно удаляются, превращаясь в сухие щелчки. Сон наступает быстро.
Снится какой-нибудь осенний пейзаж. Разноцветное поле, красное солнце, морозный воздух, серебристый иней на зеленой траве, сестра, которая висит вниз головой и кричит протяжным басом:
- Вставаааааай! Пораааа идтиииии!
Я просыпаюсь с такой же улыбкой, с которой засыпал. Затем, сидя на диванчике, укутавшись в плед, долго, не моргая, смотрю, как падает за окном большим хлопьями снег.
Мы выходим на улицу, и я щеками сразу ощущаю мороз после сна.
За гаражами слышен скрежет лопаты по кускам очищенного от снега асфальта. В дальней части двора выбивают на снегу ковер. Звуки долетают на пару секунд позже, чем палка от хоккейной клюшки опускается на поверхность паласа.
Ощущение надвигающегося вечера уже присутствует. Темное время суток на севере наступает за считанные минуты.
Мы с сестрой выходим со двора, переходим дорогу и спускаемся по длинной, накренившейся железной лестнице в овраг. Там у реки начинается тундра.
- Красота! Как в кино! – говорит, раскрасневшаяся на улице, Люся.
Еще светло и, в принципе, можно рассмотреть, что происходит на белом неровном листе тундры.
Сестра, уже успевшая пару раз «окунуться» с головой в сугроб, спрашивает:
- Бинокль взял?
- Само собой.
Дедовский бинокль, по рассказам отца, был отобран у пленного офицера армии Гудериана. На нем еще не стерлись немецкие надписи.
Конструкция у него была странная - не настраивалось расстояние между глаз. Но оптика всегда была в отличном состоянии.
Мы смотрели в него одним глазом. Изображение было четким и плоским, как на картинках в журнале «Огонек».
Еще при подходе к большим снежным барханам было видно, что в середине тундры есть две черные точки.
Одна, большая, быстро передвигалась от одних веток, торчащих из-под снега, к другим. А вторая, маленькая, все время стояла на одно месте.
Я остановился. Затаил дыхание и начал смотреть в окуляр бинокля.
- Ну, что там? – нетерпеливо спрашивала сестра.
- Да там у них веселуха. Настоящее сафари. – комментировал я. – Отец с длинной веткой в руках носится по сугробам. Пытается прибить куропатку. Наверно, чтоб показать ее собаке.
- А пес?
- Пес роет что-то под кустом. Спокоен, как на зрительской ложе.
- Все ясно. Пойдем отсюда.
- Может, их забрать?
- Ты когда-нибудь выигрывал у отца в споре?
- Вроде, нет.
- То-то и оно. Он теперь ни за что не успокоится. А ты, между прочим, будешь виноват, если он или собака простудятся. Пусть проветрится, пусть проветрится… - ехидно передразнивает Люся.
- Ну и ладно. Я ему сейчас пельменей сварю.
Возвращались мы молча. Теперь вечер наступал неотвратимо быстро.
Когда мы подошли к дому, снег уже падал в полной темноте.