Час ночи.
Что-то грохнуло и покатилось. Петр Петрович вопросительно поднял голову. Алпатов ему подсказал:
– Это весна: в желобе лед покатился. Петр Петрович:
– Неужели весна?
Он сказал это в особенном смысле: «Продолжаются разве весны на свете?» Алпатов ответил в своем смысле, что эта весна для него совершенно особенная, что он уже видит третью весну: в Париже было, как в апреле, проезжая назад по Германии, видел март, и в России началось все с начала.
– Так вы и в Париже были, а у меня там теперь учится дочь.
Как вертелось на языке сказать: «Я с ней встречался». Но вместо этого он спросил:
– Почему учится она в Париже, а не здесь?
– Результат семейной борьбы, я настаивал, чтобы здесь училась: у нас тоже неплохо на высших курсах. Но для некоторых в нашей семье неприемлемо слово «курсистка».
Алпатов догадался, кому неприемлемо.
Опять грохнуло и покатилось в желобе. Петр Петрович сказал:
– Так, стало быть, это весна. Ну, давайте еще поработаем.
Два часа ночи.
Редактор. Может быть, вы подкрепитесь шоколадом? Бывало, всю ночь жую шоколад. Теперь все запретили.
Кушайте, мне доставляет наслаждение смотреть, как люди с аппетитом едят. Неужели вы, правда, теперь третью весну переживаете?
Помощник редактора. Это неважно. Петр Петрович, весна у человека бывает одна.
Редактор. Да, это правда. Потом короткое лето и осень, неизбежная зима – и конец. А вам как представляется?
Помощник. Мне представляется так же, как вам, для всех неизбежно, но в отношении себя я всегда почему-то думаю о смерти: пусть у всех, а я-то как-нибудь проскочу.
Редактор. Мне вы очень, очень нравитесь: в молодости я думал совершенно, как вы.
В четыре утра белый тюль на окнах становится снежным узором на голубом. Алпатов положил карандаш и любуется.
Редактор. Вы, наверное, устали?
Помощник. Рассветает. Я думаю, вот бы такие занавески делали на окна, как выходит теперь: кружева на голубом шелку. Давайте, если можно, закончим работу: мне хочется посмотреть, как теперь на улице. Вы, наверно, тоже немного устали?
Редактор. Я совсем не устаю от этой работы: ведь это я делаю для себя и получаю гроши. Мне трудно в комитете, там я секретарь, здесь председатель. Лесная энциклопедия – мое собственное дитя. Но давайте кончать, ведь вы секретарь и должны уставать.
Алпатов убирает бумаги. Петр Петрович ему говорит:
– Я заметил, у всех складывается понимание жизни двойное, как бы направо и налево: у меня сложилось, на одной стороне председатель, на другой секретарь, у председателя талант и слава, но живет он трудом секретаря. Вы себе нашли что-нибудь в этом роде?
– Я хотел бы соединить в себе то и другое, чтобы для всех со стороны я был секретарь, а внутри себя председатель.
– Совершенно удивительно! В своей молодости я думал так же, как вы. Но вот вам мой совет: если только вы хотите сделать карьеру, о секретарстве надо выбросить всякую мысль.
– Я не карьеру хочу делать, я хочу создать себе положение.
– Положение? – удивился Петр Петрович. – Как положение? Вы об этом не говорили. Я слышал от вас о каком-то большом деле. А положение это совсем другое; хотите, я похлопочу: вас причислят к министерству.
Алпатов опять замялся: нельзя же было ему посвятить отца Инны в евой план, – для виду скоро создать положение, а потом увезти ее с собой на большую работу. Но Петр Петрович полюбил его и стал по лицу все понимать. Он сказал:
– Не трудитесь мне объяснять: вам нужно положение, и это я постараюсь вам сделать; вас причислят.
– Что же, – спросил Алпатов-Причисленный, – есть ли это уже положение?
– Причисленный, – ответил Петр Петрович, – это вроде как бы представленный. У нас в министерстве есть около тысячи представленных к чину действительного статского советника, но удовлетворяют их не сразу, всего несколько десятков около Пасхи из всей тысячи делаются настоящими генералами. Вот я, кажется, нашел точное определение: представленный – это скорее состояние, чем положение. Точно так же Причисленный – это состояние, а когда Причисленный получает место – это уже положение.