«Вот оно что! – догадался человек, лежащий в кусту можжевельника. Вот она где моя родина, я не один». И, затаив дыхание, стал при начинающем свете ближе и ближе все узнавать и открывать в забытой стране.
Казалось, начинается утро одной только славы горячему солнцу, на светлом уже метнулись два огромных крыла, и уже крикнул журавль: «Да будет свет!» – как вдруг вместо солнечных лучей, закрывая всю светлую полосу, показались громады синих кораблей, все затемнили и скрыли под серое. Как длинные волосы, серое спустилось на лучезарность восхода, и план на сегодня был установлен: день был назначен серый, теплый, самый лучший для перелета птиц, для оживания коры, движения сока в березе, омовения корешков озими, и для всего был нужен такой полновидный хозяйственный день.
Квох! квох! квох! – закудахтала в кусту хозяйственная тетеревиная курочка.
Поющие рыцари прекратили свою серенаду. Довольно, она их услыхала, она тут вблизи, довольно: они готовы теперь отдать жизнь за нее. В последний раз они совершили свои заклинания тьмы на Чу, на Фы, на Ши и, подпрыгнув, бросились в бой за свою Прекрасную Даму.
«Квох-квох!» – умоляет их курочка.
Никто ее больше не слушает. Она выходит из кустов на самое токовище, потеряла всякий стыд и каждого зазывает к себе в кусты. Но все от нее отвертываются: ведь она только серая курица, а они бьются за Прекрасную Даму.
– Я был прав, – шептал сидящий в кусту можжевельника, – я не один! Вот оно откуда пошло!
Она просит жизни, а они обагряют свой брачный наряд. В бою за недостижимое, вечное – готовы найти свой конец. А ей бы сесть на яйцо и сохранить на земле жизнь тетеревиного рода.
– Это и у нас было так! – удивляется все больше и больше сидящий в кусту можжевельника. – Я вовсе не маленький, я пропустил свое маленькое из-за большого.
Неподалеку от тока сидит в кусту один Черныш, он не может творить заклинания тьмы на три стороны, крикнет Чу – и как подавился. У него в суставе крыла есть слабая точка, и драться ему невозможно за Прекрасную Даму. А серая курочка вон сама просится, вон сама бежит к его кусту. Смешно и глупо драться за Прекрасную Даму. Он просто берет себе курочку и с ней убегает дальше в глухие кусты.
– Но ведь это может сделать каждый из тех больших и сильных легко, шептал, думая о всем, лежащий в кусту можжевельника, – и я тоже всегда могу, и это от меня не ушло! Кто же это наговорил, будто самки достаются сильнейшему? Берет просто хитрый, кто умеет рассчитать и примериться… Так это все была песня моя! – воскликнул громко лежащий в кусту можжевельника.
И приподнялся с своего сурового ложа. А Чурка, не сводя глаз с куста, давно его держит на мушке, для него вкачена в ствол свинцовая медвежья пуля.
– Черт с ним, с этим током, – шепчет себе Чурка и ползет к спящему в кусту Обезьяну.
И до чего же раскипелся ток: не сразу обращает внимание на ползущего ужасного, старого, без шапки, лохматого, с седой бородищей до самой земли.
– Но это же настоящая горилла ползет, – сказал другой, поднимая голову.
Ток вмиг разлетелся.
Горилла осела.
Зверь-Обезьян был в картузе, и сапог торчал из куста. Чурка пришел в память и приподнялся на задние ноги.
Тот в кусту сел.
Между ними какая-то малая пташка летела из далеких стран, будто она последние силы теперь собрала, поднялась и упала, опять поднялась, и так все вперед и вперед, за одной другая, за этой третья, и еще, и еще…
С восторгом узнавая далеких своих детских друзей, смотрел на пташек Алпатов, насчитав их уже более ста, когда зверь ползущий поднялся и оторопелым голосом спросил:
– Ты чего же это там?
– Какие-то птички…
– Это фиялки летят.
– Фиалки – это цветы.
– То цветы, а то птушки.
– Чего ты не стрелял? Были тетерева, приходили зайцы, лисица…
Вспомнив о пропущенной дичи, Чурка наконец и совсем приходит в себя.
– Да ты что, дурачок ли какой, или как тебя считать, откуда ты взялся?
– Я из города вышел, места себе ищу, да вот заблудился, могу патоку гнать и деготь.
– Чистый деготь?
– Всякий могу, и патоку, сладкое и горькое. Могу ситцы красить.
– Ситцы! И охотник?