Если же данный сюжет – не позднейшее творение, а наоборот – почти «вымерший» архаический вариант, то ценность его в том, что это – единственный фольклорный сюжет, не связывающий Кащея с амурными делами. Остальные – это или он кого-то похищает, или наоборот – у него увозят невесту (в былине об Иване Годиновиче). Получается, что этот персонаж когда-то играл более важную роль в фольклоре, и только впоследствии эта роль была средуцирована к образу неудачливого любовника. А то, что Кащей в данном былинном варианте – действительно тот персонаж, который нас интересует, а не его тезка (например, Н.В.Новиков [1974: 193] пишет о сказочных сюжетах, где Кащей дублирует других отрицательных персонажей), видно из сходства рассматриваемого варианта с другими сюжетами, в которых исконность Кащея несомненна. Его пиратское корыстолюбие находит свою параллель в «первой» сказке. То, что пирату пришлось побывать в руках у Казарина «на положении пленника» сходно с коллизией «второй». А с былиной об Иване Годиновиче аналогично место действия – Днепр (Иван дрался с Кащеем где-то между Черниговом и Киевом).
Предварительное замечание
Рассмотрев вышеуказанные фольклорные источники, можно сделать, казалось бы второстепенный, но довольно немаловажный вывод: совершенно несостоятельным является характеристика Кащея как «колдуна-чародея» (например, [Мифология 1998: статья о нем]). Способности Кащея в фольклоре обладают как раз низшей степенью волшебства. В былине у него вообще отсутствуют какие-либо способности к этому (ср. по контрасту с обстоятельствами его смерти, даже Настасью он уговорил помочь ему, используя только рациональные, причем, вполне убедительные аргументы). Во «второй» (волшебной!) сказке его сверхъестественные способности не идут ни в какое сравнение со способностями остальных персонажей. Освобожденный, он «вихрем вылетел в окно» [Афанасьев 1958 т.1: 377], но зачем ему это было нужно? Скорее, здесь следует видеть обычную метафору (ср. современное: «пулей вылетел за дверь»). И даже указывается [там же: 378], что и коня волшебного он достал у Бабы-Яги. Остальные детали его описания –характеристики физически сильного человека и умелого воина (для сравнения – главного героя в этой сказке даже оживляют из мёртвых). А в «первой» сказке, кроме пресловутой «смерти в яйце», у него, практически, нет ничего волшебного (А.Н.Афанасьев приводит три варианта этой сказки [1958 т.1: 358-376], но во всех трех из них Кащей просто «приехал и увез» женщину без всякого сообщения о сверхъестественных действиях или превращениях.
Большие волшебные способности у Кащея в «пиратском» сюжете: там он оборачивается щукой, чтобы грабить проплывающих по Днепру купцов, но еще в XVIII веке один турецкий адмирал за удачные пиратские вылазки на Средиземном море получил прозвище «крокодил морей», и что тут волшебного? Такую же метафору можно предполагать и для происхождения русского сюжета.
Хотя Н.В.Новиков также характеризует Кащея, как волшебника: «Сила его [Кащея – В.Б.] волшебства огромна, но не беспредельна...» [1974: 197], но в другом месте он пишет: «В двух русских вариантах борьбу с богатырями, овладевшими кащеевыми дочками, Кащей ведет волшебными средствами (срубает головы мечом Сам-самосеком... превращает силачей – спутников Ивана Сосновича в камень...» [там же: 199]. Также отмечается, что в сказках выделены «реально-жизненные» и «бытовые» черты Кащея – ест то же, что и люди, не людоед, по-отцовски привязан к дочерям и т.п. [там же: 201-202]. «Меч Сам-самосек» – это сказочный синоним для просто хорошего меча в богатырских руках. Получается, что во всем русском волшебном фольклоре, где герои используют чудодейственные средства чуть ли не ежеминутно, Кащей только один раз применяет их в бою. Отличие от других героев огромное и совершенно не совместимое с привычным определением его, как «чародея».
Наконец, даже эта его спрятанная смерть - это отнюдь не «внешняя душа, bush soul» [Пропп 2000: 249], а просто продукт «военной магии» самого низшего уровня. Ещё в XX веке донские казаки верили, что, если казак, чудом спасшийся от смерти в бою, завладеет вражеским оружием, едва его не убившим, то тогда ему (как былинному Илье Муромцу) «смерть на бою не писана». Причем, казак, завладевший оружием, «в котором его смерть таилась», отнюдь не считался волшебником или даже колдуном. Поэтому «иголка в яйце», спрятанная Кащеем, ведёт своё происхождение от какой-нибудь «золотой стрелки», «заговорённой стрелы» и т.д., от которой «была суждена смерть» Кащею и которой последний сумел как-то завладеть, после чего благоразумно спрятал подальше (казак, захватив шашку или пику, «в которой его смерть таилась», вооружался ею сам, но стрела – это другое дело; если ею выстрелить, враг её подберёт и выстрелит в тебя, от нее уберечься – только спрятать).