Но Кащей не умер. Он лежал в своем скромном «дворце», окруженный только женщинами (впрочем, может быть, и попал в плен к славянам, как об этом пишет Саксон Грамматик, см. гл. I), а вожди готов о нем забыли именно потому, что больной старик не мог, как тогда считалось, стоять на дороге у воина. Другие заботы были у вождей: гунны и молодые конкуренты. Но когда последний из честолюбивых вождей (тех, кто не ушел на запад) пал в битве или был вынужден сдаться гуннам, создалась весьма своеобразная ситуация. Все оставшиеся в живых молодые вожди имели за плечами длинный список поражений, а также, наконец, «подписание капитуляции» перед гуннами. Единственным непобедимым и несокрушимым вождем, с которым готы могли связывать свои надежды на реванш и на победу, был Кащей, несколько оправившийся от ранения. В это трудно поверить, но надо осмыслить фразу Иордана: «Винитарий ... с горечью переносил подчинение гуннам». Читать лучше не «Винитарий», а «остроготы». И надо только представить чувства «варваров» времен Великого переселения народов, которые массами гибли в бестолковых грабительских походах, нанимались к римлянам, истребляли друг друга, чтобы представить всю их страстную жажду реванша, все негодование, в которое их приводило мягчайшее «подчинение гуннам» (однако, твердо запрещающее грабительские войны). И, если представить себе всю эту смесь унижения и ярости у готов, можно понять, почему полумертвый Кащей (однако, вероятно, не понесший до того ни одного памятного поражения и даже перед гуннами не он капитулировал) стал настоящим спасителем для готов, стал, действительно, королем без кавычек, каким он, разумеется, никогда не был до «первой» войны с гуннами, когда он только более или менее удачно маневрировал между интересами честолюбивых головорезов. Теперь все было по-другому. Все вожди, кроме самых молодых, были запятнаны позором поражений, а «горечь» остроготов и их вера королю-спасителю были так велики, что они, вероятно, спокойно воспринимали даже казнь Кащеем непокорных вассалов (весьма вероятно, что четвертование росской княгини Лебеди и распятие уличского (или тиверского) князя Буса имели свои аналоги и для слишком самостоятельных готских вождей – см. выше о легендах про Дитриха Бернского). С таким народом и с таким государством можно было начинать новую войну. И она началась – об этом далее.
Сведения, содержащиеся в фольклоре германских народов, как будто противоречат версии об отождествлении Германариха с Винитарием. В самом деле, нигде в преданиях не погибает от ранения гуннской стрелой в голову ни герой, носящий имя, сходное с именем исторического Германариха, ни герои, хоть сколько-нибудь на него похожие. Сигурд и Зигфрид погибли от предательского удара (причем, отнюдь не метательным оружием), Ёрмунрекк и Хильдебранд получили только несмертельные раны, а Эрманерих, кажется, и вообще умер своей смертью (в полном соответствии с сообщением Иордана). Однако, надо знать особенности германского героического эпоса, который воспевает гибель героев в бою или от руки предателя, но отнюдь не берется составить связное изложение (об этом см. Приложение). В предыдущей главе говорилось, что на славян гибель Кащея и последующая капитуляция готов произвели потрясающее впечатление именно своей неожиданностью. Для остроготов, деморализованных постоянными неудачами, гибель верховного вождя была только мелкой подробностью их катастрофического состояния. Бесславная смерть Германариха от случайной стрелы в случайной схватке нисколько не вдохновляла певцов на сочинение об этом героической песни (ср. как Иордан отозвался о «ничтожной смерти», «постыдном конце» Аттилы [1997: 109]; можно добавить, что эта смерть весьма вольно была отражена в германском эпосе, а в «Песни о Нибелунгах» король Этцель не умирает вовсе, как и Ёрмунрекк в «Эдде»). Общая же непопулярность этого вождя также нисколько не вызывала у них желания приписать ему подвиги фантастические или совершенные кем-то другим.