- Я не обещание, которое дают от моего лица. Я человек. И я выбираю. Я уже выбрала.
Голос её не дрогнул. Лес, казалось, присел ближе. Где-то наверху капля дождя не сорвалась - передумала, вернулась на ветку. Кащей слушал не словами - слушал сердцем...которое давно заросло холодом . И почувствовал, как внутри что-то треснуло, не сломалось, распахнулось щелью. Через неё продул холодный воздух, и этот холод оказался чище любого тепла.
Она говорит не о жалости. Она говорит как я когда-то , про цену, - признал он.
- Если войдёшь, - произнёс он медленно, - назад будет трудно. Не из-за стен. Из-за тебя.
- Я не вернусь, - сказала она. - Я уже не могу.
Он едва заметно кивнул: не согласился - принял к сведению. Пауза вышла длинной. В эту паузу помещалось многое: как туман меняет высоту, как мышь осторожно передвигает сухой лист, как сова пересаживается ближе, чтобы видеть лучше. И то, как Василиса коротко, почти незаметно, прикусила нижнюю губу - не от смущения, от концентрации.
- Скажи своё имя, - попросила она вдруг. - Сам.
Он прищурился - на миг, словно оглядел внутри себя полки. Потом произнёс:
- Кащей.
Имя легло на камень тяжело, но не тёмно. Как если бы на поверхности волны поставили ладонь и вода согласилась на новый рисунок.
- Василиса, - отозвалась она. И их имена не столкнулись, а сцепились, как зубцы двух шестерён...
Теперь она видела больше. Здесь, рядом, вблизи, фигура перестала быть только «грозой». Она стала человеческой. На щеке - тонкая белая нитка бывшего пореза, который зажил ровно, у глаза - еле заметная складка, как след от давнего смеха, который редко
выходит наружу, на пальце - след от кольца и узор руны.
- Ты холодный, - сказала она тихо - не обвиняя, а как фиксируя температуру.
-Я такой всегда, - ответил он.
- Нет, -она слегка покачала головой, глядя прямо. - Я слышу сердце.
Он не улыбнулся. Но взгляд стал на полтона теплее - как только что погашенный уголь, который ещё даёт свет, если накрыть его ладонью.
- Сердца слышат не уши, - сказал он. - Их слышат раны.
- Тогда у тебя их много, - просто ответила она.
Он не отстранился от этой прямоты. Привык к клинкам, не привык к словам, которые режут не кожу. Но уходить из-под них не стал.
- Уйдёшь - будет легче, - сказал он честно. - Останешься - будет правда.
Вдруг её рука поднялась - медленно, осторожно. Пальцы дрожали, но не от страха, это была дрожь, которую приносит тишина, когда понимаешь, что шаг - не метры, а смысл. Она коснулась его груди -там, где под расстёгнутой рубашкой темнели линии рун. Кожа под её ладонью была прохладной, но под этой прохладой билось то, что не принадлежит вечности:
тяжёлый, редкий удар - как молот, давно стоявший без дела. Кащей не пошевелился. Не взял её руку, но и не оттолкнул. Внутри, глубоко, пошёл сдвиг - медленный, глухой, как если бы в толще земли меняли русло подземные воды.
Глупо, - сказал старый голос.
Верно, - сказал новый.
- Ты не понимаешь, - произнёс он ровно, - что делаешь.
- Понимаю, - отвечала она так же ровно. - Доказываю, что ты живой.
Лес, казалось, задержал дыхание. Сова перестала переступать. Туман стал светлее - белый тоже цвет. Камень под ними принял их тепло; корни под коленями упрямо держали землю, которая решила не трескаться.
- Скажи ещё одну правду, - попросила Василиса. - Самую простую. Про нас.
Он вдохнул, как ныряльщик перед глубиной.
- Если ты останешься, -произнёс он, - я снова начну дышать, для нас. Это опасно. Для меня. И для тебя.
Она улыбнулась - почти невидимо.
– Я умею рисковать, - сказала. -Я уже пришла.