- Пейте, - сказала она.
- Сначала вода, потом разговоры. Здесь вам не велят -здесь спрашивают.Она сама подала кружку первой - сухому старику,что опирался на посох и боялся поднять глаза. Тот пил и шептал себе в ладонь: «Господи, не во сне ли…» - и от этого шёпота женщина с девочкой рядом уже не плакала - всхлипы превратились в глубокое, тяжёлое дыхание. Кащей сошёл со ступеней. Не торопясь. Его тень легла широкой полосой, но оттеснила не людей - их страх.
- Ты - Агафий, верно? - спросил он спокойно.
- Земля за рекой была твоя?
- Была, - хрипнул старик. - Пока не записали «в пользу двора».
- Возьмёшь участок на солнечном склоне, - кивнул Кащей Яромиру, появившемуся бесшумно из-за его плеча. - Там земля не тяжёлая. Поможем вспахать. Семена дадим. Сможешь держаться?
- Смогу, - Агафий впервые выпрямился. Сухая шея проступила жилами, но в голосе прозвенела молодая струна. - Смогу…
- Ты, Ульяна, - повернулся он к женщине с девочкой. - Хочешь жить сама - будешь жить сама.
Никто не поставит над тобой человека по чьей-то воле. Изба - та, что ближе к колодцу. На первое время. Ульяна кивнула. Слёзы бежали по щеке, но это были слёзы радости. Василиса обняла её за плечи и почти шёпотом:
- Умеешь шить?
- Умею… и травы знаю, от простуды и ожогов… и печь умею.
- Тем более, - улыбнулась Василиса.
- Сегодня - отдых. Завтра распределим дело. Здесь руки не пропадают.
Кузнец Семён стоял чуть поодаль, в кулаке - молот,который он не выпустил даже в лесу. Кащей подошёл к нему ближе; волк тоже шагнул, принюхался,сел.
- Цепи ковал?
Семён опустил взгляд на свой молот.
- Ковал. Долго. И плевал в горн, чтоб дым глаза ел.
- Здесь ковать будешь то, что не держит в неволе, -
сказал Кащей.
- Плуги. Ножи. Тёсла. Хочешь - мечи,
когда придётся. Яромир, площадку под навес, кузню в низине, подготовь. Уголь из ямы на северном склоне.
Сможешь через два дня разжечь?
- Сегодня разожгу, - отозвался Семён хрипло. И только теперь выпустил из кулака молот, переложил его в другую руку, будто тяжесть стала легче.Кащей обернулся к подростку.
- Пахом?
- Да, - горло у мальчишки дрогнуло, но взгляд не дрогнул. - Я не стану носить сапоги воеводе. Лучше умру.
- Жить труднее, чем умирать, - сухо сказал Кащей. -Потому начнёшь с жизни.
Утром - к плотникам. Руки у тебя быстрые. А вечером - к людям стражи. Будешь учиться держать копьё не для того, чтоб махнуть, а для того, чтоб выдержать.
- Выдержу, - выдохнул Пахом и впервые позволил себе улыбку - короткую, как вспышка щепки в огне. Пока шли эти разговоры, Василиса работала как вода - незаметно и везде. Подала кружку девочке. Сняла с плеч женщины узел, что врезался в кость. Отвела старика к лавке под навес. С мальчишкой сразу перешла на его, деревенский, быстрый темп, объясняла коротко: «Сначала моемся, потом едим. Баня - там. Кивай, понял?»
- Вы привыкли ждать, что вам скажут, - говорила она уже вслух нескольким женщинам, - но здесь иначе. Здесь - спрашивают, что вы умеете. Что хотите. Сегодня - отдыхайте. Завтра - скажете. Я всё запишу.
- А если… - несмело поднялась из толпы ещё одна -молодая, бледная, с запавшими глазами. - Если я ничего не умею? Только петь.
- Тогда ты умеешь больше других, - ответила Василиса, и голос её стал тверже. - Здесь песни не бьют. Здесь песни лечат. Кащей спустился на последнюю ступень и остановился рядом. Он слушал её, не перебивая, и с каждой фразой его взгляд становился глубже - как будто он видел не только людей перед собой, но и то, как завтра из этого двора вырастут улицы, из этих улиц - поселение, из поселения - община, где каждый держится на собственных ногах.- Землю - у западной гряды, - продолжал он уже сухим, хозяйским голосом. - Три участка под огороды, два - под сады. Камень для фундамента брать из нижней кладки старого сарая, его всё равно переложим.
Лес - только выборочно: сосну на балки, ель -на крышу.
Не рубить всё под корень.
Мы живём здесь, а не выжигаем.