- Тебе идёт, - сказал он, когда они вышли из-под навеса. - Эта… забота.
- Это не забота, - ответила она, и в глазах её промелькнула горячая искорка. - Это жизнь. Я слишком долго не жила. Она остановилась, неожиданно близко. Их плечи почти соприкоснулись. Он ощутил запах её волос -несладкий, не приторный, а чистый, как нагретый лён, как тёплый хлеб. Ладонь сама по себе потянулась - и он позволил ей лечь на ее плечо. Осторожно. Без права. Как на миг, который нельзя продлить, но можно прожить честно.
- Можно? - спросил он - не словами власти, а словами человека.
- Можно, - сказала она тихо. Он обнял её одной рукой - коротко, сдержанно, как обнимают того, кто устал и держится. Она вдохнула и прижалась лбом к его груди - на полудыхания. Этого хватило, чтобы весь шум двора отступил на шаг.
- Спасибо, - сказала она, отходя на полшага, но не отводя взгляда. - За то, что не обманываешь.
- И ещё… - она улыбнулась уголком губ. - За то, что ты спрашиваешь.
- А ты - отвечаешь, - отозвался он. - Не все умеют.
Она на ходу перехватила кувшин, снова пошла к женщинам. Он задержал взгляд - не на талии, не на шее - на её руках. Они двигались быстро и уверенно, и ему впервые за долгое время захотелось не командовать руками, а доверить им себя.К полудню двор наполнился делом. Из амбара внесли брусья и доски. Подъехали телеги с соломой для крыш. Яромир распределял гвозди, верёвки, мешки с известью. Агафий, забыв про свои годы, спорил с молодым - где ставить крыльцо, чтобы солнце попадало в дом с утра. Семён под навесом уже раздувал меха: воздух, зацепившись за огонь, пел тонко и яростно, как новая нота в горле.
- Ты устанешь, - сказал Кащей позже, когда они вышли к колодцу.
- Тебе бы отдохнуть.
- Отдых - это когда вечером тишина не давит, - от-
ветила Василиса.
- Сегодня будет такой вечер?
Он оглянулся на двор. Люди работали. Вороны шумно ругались между собой, деля невидимое. Волки лениво переместились ближе к тени. Дети резали ножом кору, вырезали смешные знаки, которые завтра станут узорами на косяках. И вдруг этот двор, ещё утром пустой, показался ему городком - живым, тяжёлым, настоящим.
- Будет, - сказал он. - Если мы его удержим.
- Мы - удержим, - повторила она, не как обещание ему, а как слово себе. Она зачерпнула воду, подала ему кружку. Он взял. Их пальцы снова встретились - уже не случайно. Она не отняла руки сразу. И он не спешил.
- Страшно? - спросил он - так, будто позволял себе роскошь спросить.
- Меньше, чем вчера, - ответила она.
Он кивнул. Так отвечают взрослые, которые перестали торговаться со страхом и пошли дальше.
- Я хочу, чтобы ты знала, - сказал он спустя паузу, -здесь тебе никто не укажет, кем быть. Ни я, ни Яромир, ни эти стены. Ты сама.
- Я уже выбрала, - сказала она и посмотрела прямо.
-Я с вами.Он выдохнул, коротко, как человек, привыкший не показывать облегчения.
- Тогда держись ближе, - сказал он почти шёпотом. Они оба улыбнулись одинаково - тенью. И эта общая тень оказалась светлее любого света. К вечеру второго дня первый каркас дома вырос. Савва с Пахомом мерили крышу, Агафий с двумя мужиками переносили камень. Семён вывел из горна первый раскалённый прут - тонкий, как стрелка, и ударил по нему молотом. Звук ушёл в воздух и вернулся, как зов.
- Слышишь? -сказала Василиса. - Это не цепь поёт.
- Это гвоздь, -поправил её Семён.
- Им скрепим крыши.
- А вон там, - Василиса кивнула на группу женщин, -похлёбка. Сегодня - вместе тут. Завтра ночуем по домам. И это будет другой запах - не чужого, а своего.
- Ты уже хозяйка, - заметил Кащей.
- Я - рядом, - ответила она. - Хозяйкой я не стану. Не надо.
- Почему? - искренне удивился он.
- Хозяйка - это когда люди живут твоей волей, - сказала она.
- Я хочу, чтобы они жили своей. А рядом всегда найдётся тот, кто опустит ладонь на плечо, когда тяжело.
- Тогда останься на крыльце, - сказал он. - Сегодня это - твоё место. Я пройду ещё раз по двору, гляну, кому что нужно.