Если позовут - зови меня.
- Я позову. И… - она, будто решаясь, коснулась кончиками пальцев его кисти.
- Возвращайтесь. Быстро.
- Быстро не обещаю, - сказал он. - Но вернусь.
Он пошёл - широкими, но неспешными шагами, как человек, который привык держать много сразу: и стену, и людей, и тьму за лесом. А она осталась на крыльце, и дети уже тянулись к ней - кто спросить, где поставитьковш, кто то - можно ли потрогать ворона за крыло, кто то - рассказать смешное, которое наконец-то не страшно.
И в какой-то момент она поймала себя на том, что поёт. Негромко. Сначала для девочки с тонкой косой, потом - для мальчика с родинкой у глаза, потом - для всех, кто тянулся поближе. Песня была без слов - или слов было так мало, что они растворялись в мелодии. Низкая, как колыбельная земле, которая поднимает дом. Кащей вернулся, когда песня уже держала двор. Он остановился у ступеней и не стал прерывать. Люди не посмотрели на него: им было не нужно разрешение петь. Он стоял и слушал, и в его лице, суровом и тя-жёлом, вдруг стало видным что-то неслыханное - лёгкость. Маленькая, как искра, но настоящая. Песня кончилась, как заканчиваются дожди - просто тише стало. Люди начали расходиться - кто к котлам, кто к каркасу, кто к детям. Василиса подняла взгляд и встретилась с ним.
- Хорошая, - сказал он.
- Ничего, - ответила она. - Я вспомнила.
- Себя? - спросил он.
- Да, - сказала она.
Они стояли напротив - уже слишком близко, чтобы
это было случайностью.
Она шагнула, он - навстречу.
Её ладонь нашла его руку; его рука с закрывающей силой и осторожностью обняла её за талию. Вдох - общий. Выдох - общий. И тишина вокруг, полная голосов, стала вдруг общей тоже.
- Ты не боишься меня? - спросил он негромко, так,чтобы услышала только она.
- Боялась, - честно сказала она. - Пока не увидела, кого вы держите рядом. Теперь боюсь другого - что вы уйдёте.
- Не уйду, - сказал он. - Пока ты здесь.Она улыбнулась - совсем чуть. Её лоб снова нашёл его грудь, чуть дольше, чем днём. Его ладонь на её спине стала увереннее, но не сильнее. Лишней силы здесь не было - только та, что нужна, чтобы человек стоял.
- Пусть видят? - спросил он почти шёпотом.
- Пусть, - ответила она. - Мы никого не крадём.
Он кивнул - себе, ей, этой земле. Они стояли так недолго, но этого хватило, чтобы невидимая грань сдвинулась. Не рухнула - нет. Просто стала ближе к тому месту, где двое людей уже не прячут правду о своём шаге. Ночь пришла мягко. Костры потрескивали, пахло хлебом и дымом. Семён принёс к крыльцу первый десяток гвоздей - неровных, косых, но своих. Мирон, утомлённый, улыбался во весь свой редкий рот, потому что весна завтра будет другой. Пахом, смотря на ссаженные ладони, сдержанно гордился первым ровным пазом. Ульяна укладывала девочку спать и впервые не вздрагивала от каждого звука.
-Слышишь? - спросила Василиса, когда они с Кащеем стояли на ступенях рядом, плечо к плечу.
- Тишина. Та, что не давит.
- Слышал разную тишину, - сказал он.
- Эта - правильная.
- Это наша, - сказала она.
Он посмотрел на неё. И, не стал спрашивать «можно?», наклонился и коснулся губами её губ - несмело.
Она не вздрогнула и не отступила. Только выдохнула иначе -чуть глубже, чем секунду назад.
- Так и начнём, - сказал он. - С малого.
- С малого, - повторила она и, не отпуская его руки, спустилась с ним по ступеням - навстречу двору, людям, ночи, в которой наконец-то можно было жить.
Глава XII. Первый шаг
Люди постепенно привыкали к новому укладу. Те, кого Кащей и Василиса вывели из рабства, теперь строили дома, разводили огонь в очагах, копали землю для будущих полей. Кащей дал им землю, выделил материалы, помогал советом, а Василиса ходила между избами, то принесёт воду, то перевяжет рану, то рассмеётся звонко - и сразу на душе у всех становилось легче.
Она словно светилась в этом месте, где ещё вчера царили оковы души. Женщины тянулись к ней, дети бегали, мужчины благодарили её тихо и смущённо, потому что знали: если бы не она и её слово, Кащей, возможно, не открыл бы им двери.
Кащей смотрел на это издали, и в груди его нарастало нечто новое. Он привык управлять, привык держать в руках силу и холодный расчёт. Но рядом с ней все его привычные стены трескались. Василиса умела обнять ребёнка, погладить по голове взрослого мужчину так, что в глазах того появлялись слёзы благодарности. Она умела дать слово так, что даже самые ожесточённые смягчались.