Новое в ту пору здание обсерватории, воздвигнутое на самом выгодном месте пражских окрестностей, господствующем над всем городом, имело такой вид, будто строители покинули его лишь сегодня утром. Земля вокруг еще не успела зазеленеть травкой, новые стены несли на себе окраску песчаной зернистой почвы. Положение здания на холме не вызывало необходимости возводить его высоким, и трезвый облик его, с двумя обсервационными куполами, сидящими на низких павильонах, напоминал бы нечто восточное по своей уединенности, если бы не было в нем столько стекла и железа, как правило, отличающих здания современных научных институтов.
Маня вошла в раскрытые железные ворота, и ее встретил яростный лай огромной псины, посаженной у входа на длинную цепь.
Очень не скоро прибежал человек без пиджака и, приставив лопату к ограде, поспешил навстречу даме; но за стеклянной стеной мелькнула тень, вышла на террасу и оказалась доктором Зоуплной.
То был уже не вчерашний веселый приятель, даже не друг детства, а представитель своего учреждения, назначенный для приема посетителя.
Ни разу не назвал он Маню коллегой, напротив, холодно и церемонно поклонившись и вымолвив «извольте войти», в дальнейшем избегал прямого обращения; но, что еще более повергло Маню в недоумние — Арношт, вопреки своей привычке, ни словом не намекнул на вчерашний разговор, который, в сущности, и дал ему повод пригласить ее.
Даже когда они вошли внутрь здания, пан доктор не снял маски отчужденности и тотчас приступил к сухим ученым объяснениям, не отличавшимся от тех, которыми, несомненно, угощали всех посетителей, любопытствующих взглянуть на новую обсерваторию.
Маня слишком хорошо знала своего приятеля, чтобы понять — его сегодняшнее поведение есть обычная для него попытка загладить вчерашнюю несомненную... если не вспышку чувств, то, по крайней мере, оттепель, растопившую его безличностную холодность, чего он не сумел скрыть.
Арношт так хорошо вжился в роль равнодушного ученого лектора, что смог унять даже легкую дрожь смущения, которую, конечно, все же ощутил из-за своего нелепого поведения. И он снова обрел абсолютную уверенность, его зоркие глаза перестали избегать Маниного взгляда, и вообще он держался так, что если бы с ними был кто-то третий, тот не усомнился бы, что эти двое видятся впервые, и заметил бы лишь один недостаток в их корректном общении — то, что они не представились друг другу формально.
Маня тщетно молила добрую свою судьбу не дать ей хоть чем-то обнаружить происходящее в ее душе. Но едва к ней пришло это опасение, она вспыхнула, а зная, как в таких случаях выглядит ее оливково-смуглое лицо, покрылась еще более густым румянцем. Только самые простодушные, самые наивные — и самые утонченные женщины богатой души краснеют оттого, что покраснели.
Однако Маня тотчас овладела собой, когда Арношт на минутку умолк: ага, ее румянец и его вывел из равновесия!
Ее вдруг охватило четкое ощущение, что это их последнее свидание в жизни, и иначе быть не может, только так, как того желает он сам. И страшно захотелось Мане воспользоваться этой паузой в его лекции, чтобы вставить: «Простите великодушно, я забыла представиться — меня зовут...»
Она ни минуты не поколебалась бы поступить так, если б перед ней был какой-нибудь молодой человек ее круга и равного с ней положения в обществе; но теперь она сказала только:
— Да, я слушаю...
Это мигом заставило доктора Зоуплну опомниться, и он продолжал объяснения, но уже не отваживался смотреть на Маню. То был опять печальный философ, и в голосе его звучала глубокая грусть. Даже гид, проводящий посетителей по средневековому застенку, не мог более мрачным тоном рассказывать о страшных орудиях пыток, чем молодой адъюнкт, демонстрирующий инструменты и аппараты обсерватории.
Нет, долее Маня не вынесет такого неслыханного обращения! Уж не хочет ли он напоследок дать понять, до чего неприятна ему досадная обязанность служить любезными разъяснениями даме, которую он сам же опрометчиво пригласил в минуту слабости?
Гордая дочь Уллика разгневалась на сына сапожника, которого еще вчера считала своим божеством. Жалко и стыдно ей было.
А доктор Зоуплна, введя ее в ротонду, где установлен был большой телескоп, меж тем говорил:
— Благодаря меценату инженеру Моуру наша новая обсерватория имеет самый мощный рефрактор во всей Австро-Венгрии после венского. Этому обстоятельству, в сущности, и обязана обсерватория своим возникновением. Моур выкупил рефрактор у наследников частного астронома в Массачусетсе в Америке и подарил его высшей технической школе как благодарный ее выпускник. Тогда-то, можно даже сказать, как бы вокруг этого дара — чтобы было куда его поместить, — и построили нашу обсерваторию. В знак благодарности к дарителю здесь установлен его бронзовый бюст.