— Минута, — проговорил доктор Зоуплна.
У Мани кровь стала подниматься к голове.
Ей казалось — она избранная очевидица невероятно важного небесного действа, хотя Арношт, гораздо тише, чем прежде, рассказывая о времени обращения спутников Юпитера, пояснил, что это интересное явление — самое обычное для Юпитера, ибо повторяется примерно тридцать раз в месяц.
«Но то, что вижу я своими глазами с такого далекого и высокого места над Прагой, происходит только раз, и никогда больше не повторится!» — подумала Маня.
— Две! — сказал Зоуплна.
Сердце Мани сильно заколотилось — так бывало с ней в минуты нарастающего волнения; спутник Юпитера, явственно для глаза, движением куда более заметным, чем движение минутной стрелки, приближался к краю огненного диска.
— А пятно, темно-красное эллипсовидное пятно, которого сейчас коснулась тень...
— Доктор! — перебила его Маня и тотчас поправилась: — Пан доктор!
Зоуплна сразу замолчал, потом неуверенно откликнулся:
— Да?..
Следя за тонкой черной полоской, еще отделявшей планету от ее луны, Маня с неподдельным стеснением в груди спросила:
— Разве совсем уж исключено, что движение небесных тел предопределяет судьбы людей, нас, земных жителей?
Молчание.
Потом Арношт сердито произнес:
— Удивляюсь, как образованный человек, докторант медицины, может задавать подобный вопрос астроному девятнадцатого века!
— В данном случае спрашивает женщина, — грустно возразила девушка.
Пауза.
— И эта женщина, — страстно заговорила она, — убедит этого астронома, что в промежуток между тем мгновением, когда коснутся друг друга эти два небесных тела, и тем, когда малое полностью утонет в большом...
— ...что случится примерно через полминуты...
— ...решится судьба двух людей, которые вместе наблюдают этот феномен — по крайней мере, судьба одного из них... И вот настало первое из этих мгновений...
— Три! — совершенно спокойно произнес Зоуплна.
«Так-так-так», — отстукивал часовой механизм, вмонтированный в цоколь, на котором установлен рефрактор инженера Моура.
В этот миг спутник соприкоснулся со своим властелином — и величайшая планета Солнечной системы вдруг как бы обрела физиономию, гротескное, ужасное, насмешливое лицо с маленькими глазками, одним черным — тень, — другим сверкающим и грозно выпученным — сама Луна I.
Целых пятьдесят секунд Юпитер всасывал и наконец всосал в себя свою Луну; теперь оба его ока, черное и сверкающее, смотрели до глупости спокойно и медленно ползли влево.
— Решилось! — вскричала Маня и, смеясь каким-то ненатуральным смехом, быстро встала.
Мимо Зоуплны, выпрямившегося от малого телескопа, она прошла к стене, где стоял бронзовый бюст мецената с золотой подписью. Узнала претендента на руку своей блестящей сестры, отвергнутого в прошлом году.
— А, наш инженер Моур! — голос ее уже снова звучал твердо.
— Барышня Улликова! — заговорил вдруг адъюнкт Института астрономии, остававшийся возле телескопа. — Вы обманулись — вы ошиблись. Мгновение встречи Юпитера со своей Луной номер один — которое, кстати, наблюдали в Одессе час назад, в Вене восемь минут назад и будут наблюдать в Париже через сорок восемь минут, — вовсе не решило судьбу двух людей, следивших за этой встречей в Праге, — он показал пальцем на себя и на Маню. — Потому что, насколько мне известно — по крайней мере, насколько я был в том убежден, и, думаю, имел для этого основание, — судьба эта решена уже давно.
«Так-так-так», — подтвердил часовой механизм.
Наступило долгое молчание.
Такой же долгой была и внутренняя борьба доктора Зоуплны.
— Барышня Улликова, — теперь молодой ученый заговорил тоном, каким говорят с кафедры, то есть самым торжественным, на какой он только был способен. — Конечно, я имею право говорить только о себе и могу сказать, что вы мне... Что вы мне так дороги... так дороги, как собственная жизнь, и еще дороже. Я хочу сказать — почти так же, как моя наука, и если точнее выразить мои чувства, то должен признать — жизнь моя без науки и без вас лишилась бы всякой притягательности для меня.
Маня стояла как изваяние; электрическая лампочка за спиной Арношта озаряла кончики его волос, его доцентские бачки просвечивались до последнего волоска, но лица его Маня не видела. Оно было в полном затмении.
Она чувствовала, что теперь-то уж надо что-то сказать, — а язык был словно каменный.
Доктор Зоуплна предупредил ее:
— Чему я все-таки удивляюсь, — он близоруко посмотрел на ногти левой руки и решительно поднял голову, — и о чем не колеблюсь заявить: такое признание с моей стороны стало просто необходимым, поскольку вы, барышня Улликова, не заметили моих чувств к вам, не угадали их, не оценили. Это, как мне кажется, обеднило наши отношения, отняло у них тончайшее очарование. Я, правда, как и прежде, не могу без вас обойтись, но мы спустились с эфирных высот — он показал на отверстие купола.