Никогда еще не было у нее таких больших глаз.
— Развалится, и это так же верно, как то, что я тут сижу и разговариваю с тобой; как то, что меня зовут Армин Фрей, а тебя Жофка Печуликова.
— Господи, не может быть! И — нынче ночью?!
— Может, ночью, а может, под утро, кто знает.
Армин поднял нож, валявшийся на полу под буфетом (стиль Генриха IV), и всунул его в трещину — нож без всякого труда проник в нее до половины.
— А может, и через несколько часов, если дальше пойдет так быстро.
— Но что вы хотите рухнуть вместе с домом — это ведь вы только так сказали, для пана Уллика, правда?
— Нет, Жофка. Что бы то ни было, я отсюда не уйду.
— Иисусе Христе! — завопила девушка самым натуральным тоном. — Я тебя тут не оставлю!
И, раскинув руки, она бросилась к Фрею, но была остановлена его протянутыми вперед ладонями, что и предотвратило их первое объятие средь бела дня.
Жофкино «тебя» тоже было узурпацией ночных привилегий.
— Ну и ладно! — вскричала она, яростно сбросила ботинки, швырнула их в угол, уселась и взяла с подоконника свое вязанье. — Тогда я тоже отсюда не двинусь, будь что будет.
«Ага! — подумал Армин. — Не поверила!»
А вслух, с подчеркнутой насмешкой, бросил:
— Ах, если б все это было так же верно, как это! Но прежде надо снести на почту заказное письмо.
— Пускай снесет Вацлав, — буркнула Жофка и нажала кнопку звонка к сторожу.
— Пойдешь ты! — повысил голос Армин, рассерженный ее строптивостью.
— Если пойду я, то заверну в полицию, мол, тут дом рушится, а один жилец не желает выходить!
Явился Вацлав — Жофка даже не пошла открыть ему дверь; поздоровался — ему не ответили; старик поставил на стол обед, как всегда принесенный из трактира в знакомых судках на ремне; Жофка не двинулась с места.
Вацлав посмотрел на одну, на другого, переступил с ноги на ногу и разразился речью:
— Слыхали бы вы, пан Армин, нашего Вену нынче утром, как он осадил господ-то, мол, не такую поставили турбину, надо бы грузонтальную.
Армин жестом остановил его разглагольствование, но старый сторож, несколько понизив голос, все-таки добавил еще:
— А только он сказал им это куда как здорово да громко!
Армин вручил ему письмо с наклеенной уже маркой и велел сдать на почту заказным.
— А когда мне за посудой зайти, барышня, чтоб ужин принесть? — осведомился Вацлав.
— Мы нынче вряд ли будем ужинать, — раздраженно и насмешливо ответила Жофка. — Нам, вишь, некогда будет... Мы тут уже с утра разваливаемся, а к вечеру слетим в реку со всем барахлом! — И она засмеялась смехом примитивнейшей актрисы-любительницы, в роли которой написано: «Ха-ха-ха».
Вацлав — ему известны были фантазии Армина насчет трещин в стене, и он относил их на счет слабоумия «молодого пана», которого знал с колыбели, — тоже засмеялся, однако заметил:
— А вообще тряхнуло изрядно, даже у милостивой барышни с окна решетка выпала!
Жофка ужаснулась, но испуг ее несколько смягчило хихиканье старого влтавского пирата; так, хихикая, он и удалился. И на сей раз Жофка пошла открыть ему дверь.
— Ты, девка, не поддавайся, — сказал ей в дверях Вацлав. — Он, видать, хочет выжить тебя, вот и пугает.
— Еще учить меня будете, дядечка! — И Жофка весело махнула рукой.
Вернувшись, она села в свой угол и снова принялась вязать чулок.
Армин оторвал кусок клейкой ленты, послюнил ее и налепил поперек черной ломаной линии под подоконником. После чего улегся на кушетку, хотя на столе стоял обед и Жофка ждала, когда он попросит ее накрыть на стол. Он только раз поднял голову, чтобы спросить:
— А письмецо любезному-то не отправила?
Молчание. Лишь немного погодя прозвучало Жофкино, брошенное со злостью:
— Нет!
— Вот и хорошо, — одобрил Армин. — Собирайся и дуй к нему. И будьте счастливы оба. Даю вам свое благословение. А вот здесь — то, что я тебе должен за все, — он ткнул пальцем в конверт на столе.
Жофка, помолчав, возразила:
— Нет у меня никакого любезного, кроме тебя, и коли не суждено мне тебя получить, так пускай меня черт возьмет с тобой вместе!
Она проговорила это жестким, строптивым тоном на жаргоне, каким изъяснялись на ее родной улице. Но именно потому, что говорила она натуральным своим языком, без заученных выражений, было ясно — она сказала правду.
Это очень точно почувствовал Армин — и, вздохнув, именно по этой причине внезапно ощутил невыносимую гнусность своего образа жизни.
Тем не менее он скоро заснул, ибо большую часть ночи провел без сна, а в одиннадцать утра был разбужен ужасающим содроганием турбины, после чего, правда, поспал еще немного.