Тонча докладывала о Тинде, от которой только что пришла. То обстоятельство, что Моур, вопреки первоначальному намерению, не отвез Тинду в театр лично, а только прислал за ней автомобиль, не произвело на барышню ни малейшего впечатления, — добросовестно докладывала Мальва; о таких глупостях в такие минуты она-де вовсе не думает. Что же касается другого плана Моура, желавшего отвезти Тинду в театр на моторке по реке, через все три плотины (план этот не мог осуществиться из-за поломки мотора, случившегося еще весной во время пробного плавания, и никто в Праге не умел его починить), то на сей счет барышня Улликова выразилась такими словами, которые никто не заставит барышню Фафрову повторить при мистере Моуре.
Все это Тонча рассказывала по-английски, не опасаясь Незмары, который до сих пор не выкарабкался из лабиринта простейших предложений на этом языке.
Мистер Моур, никогда при разговоре не разжимавший зубов, а сегодня стиснувший губы так крепко, что усилия, прилагаемые к этому, были совершенно четко заметны при полной и тщательной выбритости вокруг них, ответил барышне Фафровой каким-то междометием, при котором не было нужды открывать рот.
И еще раз восхищенно смолкла сегодня публика, когда в свою ложу, прямо напротив Моуровой, вошла пани Богуславская-Змай в своем черном атласе, резко подчеркивавшем снежную белизну ее плеч и ее декоративную голову над ослепительным, роскошным — ах, слишком обнаженным — бюстом.
Как только она подошла к балюстраде ложи — а подошла она сегодня в полном одиночестве, — обнаружилась вся ее обширная телесность с поистине изобильнейшими прелестями; ибо если пани Богуславская принадлежала к числу самых выдающихся на континенте оперных певиц, то мощное телосложение делало ее и самой весомой среди них.
Едва ее узрела «стоячая» публика на галерее, как разразились оглушительные рукоплескания и восторженные крики, мгновенно подхваченные всем залом — от третьего ряда партера и до последнего на самом верху.
Хотя не могло быть наименьшего сомнения, что Богуславская знает, что овация относится исключительно к ней, певица, полнокровно-итальянского происхождения, несмотря на славянскую фамилию, приобретенную в браке, — делала вид, будто ничего не замечает. Она спокойно приставила к глазам лорнет и узнала своего визави, мистера Моура, который кланялся ей отрывистыми кивками головы.
С того январского дня, когда она швырнула ему под ноги и растоптала его пригласительный билет, многое изменилось в их отношениях.
Пани Богуславская поблагодарила Моура тремя типичными для нее плавными поклонами, производимыми, в сущности, одним ее массивным бюстом, в то время как голова ее отклонялась назад.
Затем, вооружившись лорнетом, она обежала глазами ложи и партер, ничем не показывая, что слышит бурную овацию в ее честь верхних ярусов.
Эта овация показалась «патрициям» в партере чересчур долгой, терпение их перекипело через край и зашипело, словно брызнув на раскаленную плиту. Это шипение, очень явственное, только пуще развязало бурю в ярусах. Сквозь залпы рукоплесканий стали прорываться пронзительные крики:
— О-у-а-а-а-а-о-а!.. — что означало: Бо-гу-славска-я-Змай-о-ва!
— Ага, вот оно и начинается, — говорили зрители партера, оборачиваясь к галерке и устремляя на нее бинокли.
Расслышав свое имя, пани Богуславская весьма искусно испугалась и в волнении подняла взгляд на своих не столько фанатичных, сколько фанатизированных почитателей в верхних рядах.
То, что разразилось теперь, было, в сравнении с предыдущим, словно гроза над самой головой в сравнении с грозой вдалеке. Крики «о‑у-а‑а!» отражались от стен, а когда чествуемая дива привела в благодарственное движение свой бюст, можно было только тому дивиться, что нарисованные на потолке музы не отбросили свои атрибуты с символами и не зааплодировали — ибо они одни не принимали участия в овации.
Упорная оппозиция партера привела к тому, что в овацию включился теперь и бенуар, понятия не имевший о демонстрации, пока она не началась. Это возмутило тех партерных зрителей, которые до сих пор молча сносили гвалт. Пока галерка одна приветствовала свою царицу, этим зрителям было безразлично — но теперь?! Что себе позволяют эти проклятые кресла бенуара? — И нескончаемое протяжное шиканье охватило весь партер.
Тут мгновенно и балконы ощутили свою солидарную связь с партером и присоединились к нему, так что теперь одни только ложи оставались безучастными; презрительно опустив уголки губ или сморщив рты в нейтральной усмешке, наблюдали они за битвой. Только двум ложам происходящее не было безразличным: директорской и правления театра.