«О, вот она, идет на суд...»
Лишь после реплики хора «О, каким сияешь ты величием!» Тинда-Эльза появилась на заднем плане.
«Проклятый ассистент, знает ведь, что новенькая!» — подумал Важка.
Явление Тинды было таким захватывающим, что партер, балконы и даже ложи энергично, но деликатно-краткими аплодисментами тотчас объявили себя ее сторонниками, без малейшего возражения верхних сфер, которые ведь просто выполняли команду своих руководителей. Они щадили соперницу Богуславской во время ее мимического выступления, ибо главный скандал был задуман только по окончании первого акта.
Судьба Эльзы, идущей на суд под ужасным обвинением, удивительным образом перекликалась с судьбой исполнительницы, и Тинда играла точно по сценарию: «Эльза медлит некоторое время на заднем плане, затем очень медленно, с великим стыдом выходит вперед». Но Тинда вложила в эти действия собственное, поразительно искреннее толкование.
Никогда еще удрученность брабантской принцессы и ее унижение не передавались столь правдиво. Приближаясь к дубу, под которым восседали судьи, Эльза вынуждена была опереться на руки брабантских графов и дворян, а став перед королем, она едва держалась на ногах. Не могло быть ничего естественнее в отчаянном ее положении, чем трижды повторенное безмолвное подтверждение: да, она именно та, кого судят, да, она подлежит королевскому суду, да, она знает, в чем ее обвиняют. На вопрос короля, не отвергает ли она обвинение, Тинда ответила лишь отрицающим вздохом, сопроводив его мастерским жестом преодоленной слабости. Король спросил:
«Ты, значит, сознаешься?» — и Тинда посмотрела печально — да, с невыразимой печалью, но не «перед собой», а с отчаянной мольбой на дирижера, и длился этот взгляд не предписанные сценарием «восемь четвертей анданте», а так долго, что духовые инструменты успели доиграть вступление к ее каденции «О, мой брат!»
Но и тогда из горла ее, будто стянутого судорогой, не вырвалось ни звука — несмотря на выразительные знаки дирижера.
Тот пожал плечами, и когда хор — «тихо, про себя», — пропел «Как странно она держится, не правда ль?», он даже улыбнулся: это вполне могло отнестись и к поведению исполнительницы.
В этот самый момент Рудольф Важка, сидевший в группке журналистов, встал и, наступая им на ноги, выбрался в проход. Тут он остановился еще, весь дрожа, чтобы дождаться реплики короля: «Говори же, Эльза! Что можешь ты мне объявить теперь?», после которой сценарий Вагнера предписывает «молчание, полное ожидания».
Но король Генрих и все саксонские, тюрингенские и брабантские графы и дворяне с дворянками, рыцари, воины и оруженосцы вместе с Рудольфом Важкой могли бы ждать до утра, а то и вовсе до конца десятого века, в первой половине которого происходил суд под дубом на берегу Шельды, — и то не дождались бы того ми-бемоль Эльзы, к которому столь настойчиво побуждали ее два такта гобоев и с которого начинается ее рассказ о «тяжких рыданиях в одиночестве», о мучениях и стонах, с такой силой поднимающихся к небу... Ибо Тинда стояла как завороженная, с выражением безграничного ужаса в глазах, прикованных к дирижеру, а когда тот еще раз махнул ей палочкой, она упала, словно подкошенная этой волшебной палочкой, на руки графа Тельрамунда.
Судьба бедной Тинды свершилась; пани Майнау предсказала верно.
Важка успел еще услышать, как яростно стучит по пульту дирижер, но занавеса, поспешно опущенного над этой горестной картиной, он уже не увидел. Он выбежал из зала.
В ложе Моура пани Майнау выкрикнула грубое слово, каким обзывают проституток, да так громко, что это неминуемо привлекло бы внимание соседних лож, если б у кого-нибудь было на это время — но все были заняты совсем другим.
Когда занавес опустился, в зрительном зале на несколько секунд воцарилась глубокая тишина, тотчас сменившаяся целым вихрем голосов.
Моур оглянуться не успел, как дамы со страусовыми перьями и звенящими подвесками и след простыл — чему американец был рад, ибо и сам собирался попросить ее выйти вон, хотя ее последнее слово довольно точно выражало его собственное мнение.
Но мистер Моур не просто оглянулся — он всем телом отвернулся от зала, даже встал и с любопытством подошел к своему секретарю, сидевшему в самом темном углу ложи в позе, вызывающей подозрение.
Подозрение оказалось вполне оправданным.
Кандидат в инженеры Вацлав Незмара спал богатырским сном. Наклонившись к нему, Моур явственно расслышал глубокое, ровное дыхание, сопровождаемое громким храпом.