Свадьба, разумеется, ограничилась самым узким кругом, расширить который было попросту невозможно. Тетушка с дядюшкой Папаушеггом, чьи усы стали еще пышнее, поскольку живописец Паноха так и не обстриг их, зато и сам не лишился уха — если требуется, упомянем, что на следующее же утро после вызова на дуэль оба накрепко забыли об этом... Далее присутствовали: императорский советник, невеста с женихом, да шестым — доктор Зоуплна, всего народу на три фиакра. Доктор Манечка не могла оставить дом, связанная своими сынишками-близнецами, которых нельзя было тащить в церковь.
Старого Зоуплну все утро тщетно уламывали сноха с сестрой, и лишь когда за ним явился сам императорский советник, старик согласился прийти к обеду — чем наконец и выдернута была заноза, целый год торчавшая в сердце старого сапожника.
Императорский советник был воплощением прекрасного настроения. Жилось ему теперь отлично, как он поминутно всех уверял, причем даже тогда — и особенно тогда, — когда его никто об этом не спрашивал, и делал это с упорством, выдававшим его опасения, что ему не поверят. Теперешнее его занятие — он сделался местным агентом по продаже изделий бумажной промышленности — заставляло его постоянно быть на ногах, а это поддерживало его здоровье и помогало соблюдать стройность. Для хранения наличности он уже не нуждался в несгораемом шкафе, и весь его торговый баланс сводился к единственному принципу розничных агентов: «Зарабатываю на все, что мне нужно, одни открытки с видами приносят мне достаточно на сигары и пиво!» При этом он даже не сознавал всего пафоса дистанции между прежним и нынешним «императорским советником Сапристи», как его именовали теперь, причем даже в глаза...
Все это ничуть его не удручало, напротив, он был только благодарен такой превосходной рекламе, ибо в торговых делах знакомство — это все, а императорский советник Сапристи стал в Праге широко известной фигурой, пользующейся уважением как жертва несчастья. Не будь этого несчастья — быть бы ему нынче миллионером...
Самой большой ошибкой было, по его мнению, то, что из коммандитного товарищества сделали акционерное общество!
На свадьбе старшей дочери он совершенно примирился со своим зятем доктором Зоуплной и его отцом и весьма пространно разглагольствовал о том, что гора с горой не сходится, но близким людям весьма желательно сойтись в доброй воле и дружестве.
К тому времени свадебные гости уже несколько захмелели, и доктор Зоуплна, этот некогда заклятый враг всякого, даже самого незначительного проявления мещанства, тоже поднял бокал за здоровье обоих дедушек, которых поздравил с тем, как им повезло: не придется им, как бывает в других семьях, ревновать друг друга, ибо на каждого из них приходится по одному внучку на выбор. Тост этот вызвал сердечный отклик в семейном кружке, императорский советник пошутил, что «пан отец», сиречь старый Зоуплна, до сих пор владел обоими внучатами, а теперь придется ему уступить пятьдесят процентов; старый Зоуплна, тронутый сердечностью императорского советника, стал ему возражать, и все заговорили наперебой, как уж водится на свадьбах или крестинах в разгар веселья.
Манечка смотрела на своего мужа сквозь сигарный дым и вдруг поняла, что удивляется — как это он, обычно упрямый отрицатель всех наркотических средств, ярый антиалкоголик, курит теперь одну сигару за другой, пьет, как заведенный, и, розовый; развеселый, обменивается плоскими банальностями с прочими четырьмя мужчинами, столь же блаженно наслаждающимися табачным дымом и пивными испарениями, как и он. Ей стоило известных усилий увидеть в нем былого своего провожатого на пути из университета, когда души их блуждали по надзвездным высотам, тесно прильнув друг к другу, в то время как сами они внизу, на земле, соблюдали между собой должное расстояние. Вспоминались ей первые месяцы брачной жизни, когда Арношт еще явно сожалел о прошлом и частенько устремлял взоры в направлении его астрономической Каабы в Коширжах. Теперь он и думать о ней перестал, и Маня, размышляя об этом, сочла нужным решить вопрос, который из двух Арноштов ей милее — тот, прежний, или этот, нынешний; однако решение этого вопроса она отложила на будущее.
Потом задумчивый взор ее упал на Тинду, тоже глубоко погруженную в мечтательность, в которой после болезни она пребывала большую часть дня; отмечая про себя, как постепенно слабеет работа маленьких губок одного из младенцев над ее соском — второй малыш уже заснул, — Маня подумала, что четверть года назад сестра причесывала свои серебристо-светлые волосы совершенно иначе, чем теперь, когда щеки ее сделались значительно шире висков. Завтра Тинда приступит к исполнению своих окончательных в жизни обязанностей — супруги владельца музыкальной школы, в которой вместе с мужем составит весь преподавательский персонал.