Глава 3
Мягкий свет через занавески, комната университетского кампуса. Тишина, он один. Летние каникулы, наверное. Или зимние. Лежит, смотрит в потолок. Белый, в мелких трещинках. На улице звуки, воет ветер, очень сильный. Прикрывает глаза рукой. Если поспать, то всё пройдёт. Но не может спать, закрывает глаза — и перед ними стоит качающийся крест. Влево-вправо, доводя до исступления, до дикой усталости. Он ничего кроме неё не чувствует, кроме усталости.
Крест, туда-сюда, качается, сука.
Смотри.
Отвернись.
Смотри!
Отвернись, иначе торкнешься.
Смотри, ублюдок!
Она держит голову больно, царапая ногтями, чтобы смотрел. Не даёт закрыть глаза, хватая веки грязными пальцами, пахнущими миррой. Капля масла ползёт по лицу, попадает в глаз. Боль, жжение, слёзы, много слёз. Смех людей, им нравится, им весело от этой боли. Горите в Аду! Все.
— Сдохните, мрази, вы все, сдохните! И будете гореть вечно!
Крик до срыва, отшатываются, ну пусть. Пусть боятся. Смеётся дико, глядя в потолок, захлёбываясь воздухом, кашляя. Пустота.
День икс начался с ливня. Он был не просто сильным, а очень сильным. Голова разболелась не на шутку, Вильям долго считал пульс, чтобы не идти за тонометром, и пришёл к выводу, что это просто спазм. Он был из тех людей, которые никогда не допускают мысли, что какое-то лекарство может не понадобиться, поэтому закинулся анальгином из своей аптечки, ещё немного посидел в комнате и пошёл в больницу. Его пациентка из стационара была назначена на десять, она была именно такой, как её представил Вильям, когда читал карту. Нервная, плаксивая, она тут же вцепилась в него, как в спасательный круг. И ему нужно было только медленно, но уверенно вести её к суше. Довела себя из-за жестоких родственников, которые хотели видеть её балериной и всё детство продержали на жесточайших диетах. Но все его мысли занимал совсем другой пациент. Она, несомненно, важна, но не занимательна настолько, насколько занимал его этот Дитмар. Дотерпеть бы до обеда.
Около часу дня он поднялся на третий этаж. Даже в мыслях это было так необычно и благословенно, что казалось чем-то невероятным. Бредовые больные всегда представляли из себя головоломку. Одну из тех, где нужно ручкой по бумаге провести мышку к сыру, а не к кошке. Только если на бумаге лабиринт был виден сверху, сейчас он оказался в роли мыши и увидит только стены, повороты и тупики. И ему придётся нащупать кое-что важное, чтобы взять пациента за руку и вести за собой. И если где-то он свернёт не туда, пациент свернёт вместе с ним. Двойная ответственность, но как же потрясающе приятно потом смотреть в чистые глаза пациента, вошедшего в стойкую ремиссию. Ради этого стоит рисковать.
Профессора на месте не оказалось, уехал в университет. Получив карту и номер кабинета у старшей медсестры, он, стараясь скрыть, что хочет натурально прыгать от радостного возбуждения, быстро прошёл по коридору к себе. Какое приятное слово. Да, этот кабинет был его. Уютный, ничем не отличающийся от кабинета мистера Форинджера, кроме пустоты. На полках и стенах пусто, на столе только лампа. Вдохнув полной грудью свежий воздух проветренного кабинета, Вильям присел за стол и выложил из кармана счастливую ручку и блокнот, специально купленный для работы. Это будет первой деталью. Открыв карту на последней записи, он внимательно перечитал и захлопнул папку. Нужно самому составить мнение о пациенте, поэтому сначала приём, потом чтение карты. Главное, что последний сеанс был целых три недели назад и закончился вспышкой агрессии. Значит, ему придётся начать всю работу с чистого листа.Когда часы наконец показали два часа дня, в дверь вежливо постучали.
— Войдите.
Дверь открыл санитар. Он приветственно кивнул и сделал шаг в сторону, чтобы пропустить пациента. Вильям выдохнул в последний раз и натянул на лицо дежурную спокойную улыбку. Дитмар медленно, как сомнамбула, вплыл в кабинет, нервно натягивая рукава халата на пальцы и подёргивая плечом. Дёрнулся, когда за ним закрылась дверь, и, кинув взгляд на Вильяма, тяжело вздохнул. Дошёл до его стола, опустился на кресло и попытался залезть на него с ногами. Он оказался настолько худым, что смог полностью поместиться на крохотном сидении. Подтянув острые колени к лицу, он надвинул рукава халата посильнее на кисти и наклонил голову. Вильям мысленно сравнивал его с фотографией. Отощал, глаза ещё более впалые, на всём лице выделяются только кончик носа и крупные губы. Серые, бесцветные глаза не смотрели на него, а метались по комнате. Немного неровно обстриженные волосы сеткой закрывали лицо. Вильям вздохнул и взял ручку в руку.