Дитмар говорил мало, как и всегда. Холодные ноябрьские дни пробирались и в кабинеты уютного пансионата сквозь окна. С самого утра как Вильям проветрил комнату, тут пахло прелой листвой, влагой, свежестью. Дитмар зябко кутался в халат, благо тот был настолько большим, что Дитмар мог завернуться в него несколько раз. За неделю разговоров ни о чём к пониманию диагноза или хотя бы симптоматики Вильям не приблизился ни на шаг. Казалось, что на первом сеансе Дитмар начал с ним говорить только в надежде на понимание. И он считал, что Вильям его совершенно не понимает, и медленно отдалялся, говоря такими же загадками, как и в начале, но ещё короче и неохотнее. Зачастую всё сводилось к «да» и «нет». И как бы Вильям ни пытался его разговорить, всё разбивалось о стену непонимания. Дитмар говорил так, как считал нужным, но продраться через нагромождения общих бессмысленных фраз было сложно, и Вильям понимал, что ценный момент налаживания контакта упущен бездарно в попытках хотя бы обратить на себя пациента, чтобы тот не отдалялся. Обычно пациенты быстрее шли на контакт, но Дитмар оказался ужасно упрямым. Он мог игнорировать вопросы, которые ему не нравились, говорить мало и односложно, и понять, действительно ему тяжело говорить или он просто пытается сойти с темы, было невозможно. На удивление, приступов агрессии больше не было, но разговорить его оказалось сложнее, чем казалось на первый взгляд.
— Ваш двойник продолжает вас беспокоить?
— Да. Но я стараюсь.
— Ничего страшного, если не получится сразу, это ведь не соревнование, — Вильям мягко улыбнулся хмурому Дитмару. — Мы воюем не за медаль, а за стойкий результат. Я бы хотел спросить, вы в зеркале видите только его или и своё отражение тоже?
— Вижу. Вижу отражение. Он его заменяет.
— То есть, несмотря на то, что он похож на вас, вы видите момент, когда он заменил ваше отражение.
— Да. У него лицо как маска.
— И вы видите разницу между собой и им, верно?
— Да. Он — не я, — Дитмар огляделся и, наклонившись, шепнул: — Он измывается надо мной.
— Это логично, он пытается заставить вас плохо себя чувствовать.
— Мне плохо. Да. Очень, — Дитмар прижал руки к груди и зажмурился. — Мне больно.
— В груди?
— Да. Везде. Мне так плохо… — Вильям слегка нахмурился. Он не мог ничем помочь, в этом отделении препаратами и основным лечением заведовал профессор, стоит ему доложить о том, что Дитмару физически плохо. — Доктор, пожалуйста… Мне больно, мне плохо тут.
— Я понимаю, но я всего лишь ваш врач, я не имею права вас отпустить, это должен делать заведующий отделением. Давно у вас эта боль?
— Да.
— Она зависит от чего-то? От погоды, от того, как вы спали?
— Нет.
— Она скорее давит, а не режет?
— Да!
— Вы чувствовали это до того, как приехали в больницу?
— Не помню.
— А здесь с самого начала?
— Нет.
— Быть может, после смены препарата у вас сбилось давление, я сообщу…
— Я не скажу вам больше ничего, — Дитмар мгновенно ощерился, превращаясь из беззащитного пациента в злобную шипящую кошку. — Нет.
— Почему?
— Вы мне не верите. Вы считаете меня лгуном!
— Вовсе нет. Я пытаюсь вас разговорить, чтобы лучше понять симптомы.
— Буду болтать — опять уведут туда, — Дитмар указал пальцем вниз и отвернулся. А всё так хорошо начиналось, он даже немного наладил контакт.
— С чего вы взяли, что я вам не верю.
— Никто не верит.
— И всё?
— Я вижу ваши глаза, — Дитмар наклонился к нему через стол, нависая над ним. Его зелёные с серым тёмные глаза, как будто металлические, оказались слишком близко. — Я вижу ваши мысли. Мне никто не верит. И до вас не верили. Даже не слушали.
— Но я вас слушаю.
Дитмар скептично поджал губы и сел в кресло. Остаток сеанса прошёл в односторонних попытках снова заговорить. Дитмар смотрел в стену и делал всё, чтобы игнорировать Вильяма. Наконец зашли санитары и вывели его за руки, он даже не сопротивлялся. Странно, впервые за всё время терапии Дитмар так взбрыкнул. Он, конечно, и до этого выказывал недовольство уточняющими вопросами, он считал, что выражается вполне ясно. Но сегодня… Он с утра был какой-то особенно хмурый и подавленный. Может, боль обострилась, и он на фоне как раз боли так разозлился. И это был не приступ, он просто как будто потерял терпение, как обычный человек. Вильям достал блокнот и, быстро сделав уточняющие пометки, решил сходить к профессору, рассказать о состоянии Дитмара. Быть может, его стоит обследовать, может, у него проблемы с сердцем. От сердца обычно болит всё. А ещё, похоже, пора менять подход к Дитмару. Принести диктофон и записывать разговоры. Никаких уточняющих вопросов. Делать вид, что понимаешь, а потом уже записи анализировать на свежую голову. Дитмар как будто торопится, хочет что-то рассказать, вот его и раздражает медлительность разговора.