Тихо. Нет, не тихо, гулко. Как будто вода, и в ней что-то воет. Коридор, нескончаемый, и в конце открытая дверь куда-то в пустоту. Туда, туда нужно. Что-то тянет назад, воздух как вода, вязкий, не даёт двигаться. Ну же, ну же, быстрее. Дверь начинает закрываться, не успевает… Нет! Успеет. Рывок. Вспышка.
Швыряет об землю с силой. Больно, всё ломит. Где? Что? Лес, красный, красная луна на небе. И так тихо… Здесь нет ничего живого, здесь всё сдохло. В траве, слишком высокой, почти по грудь, едва видна тропка. Куда? Туда? Идёт тихонько, боясь дышать. Обходит пересохший ручей, перепрыгивает через огромные брёвна. И замирает. Под опавшими листьями впереди видно челюсти. Нужно посмотреть, что там… Кидает камушек и челюсти с лязгом захлопываются, обнажая капкан с человеческими зубами. А чуть впереди человек. Огромный, слишком большой. Лежит в капкане мёртвый. И мушки жужжат, назойливо, монотонно, то громче, то тише. И обойти его никак. Пытается перелезть через труп, не смотря в лицо, но босая нога оскальзывается в крови, и он вскрикивает. Труп смотрит на него пустыми глазами. Труп Хьюго.
— Нет, нет, нет… Это не я виноват, это не я, он жив, жив.
Быстро бежит по тропке подальше от тела, от жужжания мух, но останавливается. Впереди смерть. Её гниющий запах доносит ветерок. И тот труп только начало. За что? Почему? Что он сделал не так в этой чёртовой жизни? Жужжание превращается в гул, как от поезда, и буквально сносит его с ног.
Утро выдалось на удивление спокойным. Если вообще можно так сказать, глядя на полупустой приют. Вильям стоял за стойкой в комнате отдыха и осматривал оставшихся пациентов. Только сейчас он заметил, что Дитмар действительно на фоне остальных выглядит отлично, даже более чем. Да, он слегка расторможенный, но гораздо лучше, когда пациент что-то увлечённо рисует, чем когда сидит и смотрит в телик. Что-то есть в этом удручающее. Медбрат Лукас внёс поднос со стаканчиками. В них лежали горстки таблеток, разноцветных, как леденцы.