— Вы уверены в диагнозе?
— Да.
Вильям уже пять минут сидел у профессора Форинджера. Тот медленно листал карту, придирчиво изучая каждое дополнение. Эту карту нужно будет приложить к бумагам для университета, поэтому всё должно быть идеально. Вильям снова чувствовал себя как при написании дипломной работы. Его рецензент был ужасно нудным старикашкой, который прикапывался буквально к каждой мелочи. Зато после него прикопаться к его диплому уже не мог никто из комиссии. Профессор Форинджер даже был чем-то на него похож.
— Я так понимаю, вы разделили его симптоматику.
— Да. Профессор… Вы не сказали, что прописывали ему седативное.
— Что? — он кинул взгляд поверх очков такой, как будто его обвинили в убийстве. Вильям тяжело вздохнул и вытянул пакетик, в который аккуратно складывал все спрятанные Дитмаром в цветочном горшке таблетки. — Это что?
— Это то, что чуть не выпил Дитмар. Не за раз, конечно, это за неделю, — Профессор взял пакетик и с кислым видом принялся перебирать таблетки. Похоже, уж он точно знает, что это. И, судя по рецептам, этого никто не выписывал.
— Если бы не всё творящееся здесь, я бы подумал, что вы украли их у аптекаря и пытаетесь меня подставить, — Вильям вздохнул. Да, он прекрасно понимал, как это выглядит. Поэтому он боялся говорить о своих подозрениях Воловски, чтобы не оказаться обвинённым невесть в чём. — Но, судя по всему, какая-то мразь уже давно травит пациентов. Да что же такое… Где, ну где я пропустил эту мразь… Мою репутацию, репутацию больницы, нас всех поставил на кон один, ну два ублюдка, которых я сам, скорее всего, и нанял.
— У Дитмара действие этих препаратов проходит. Я научил его делать всё тайно, чтобы никто не знал, что он уже не пьёт их.
— Отлично, продолжайте. Когда ему станет достаточно хорошо, чтобы дать показания, мы наконец-то станем свободны. Мы здесь все в заложниках, во всех смыслах, — профессор отложил карту, и Вильям уже хотел встать, но он жестом остановил его. — Сядьте. Я видел вас на бензоколонке вчера. Когда вас там быть не должно было. Вы можете объяснить, куда вы сбегали?
— Вы не поверите.
— Почему нет? Я вас достаточно изучил, чтобы понимать, что вы отчаянный на всю голову и ради достижения цели наверняка пойдёте на что угодно. Итак, — профессор снял очки и сложил руки на столе в позе сурового преподавателя на экзамене. Под этим взглядом захотелось скрыться под стол. — Я слушаю.
— Я ездил в Ливерпуль, к семье Дитмара.
— У вас есть доказательства?
— Билеты, запись разговора с миссис Прендергаст… Не переживайте, на случай Воловски я специально запомнил всё, что может меня выгородить.
— Я не о Воловски переживаю. Я о вас. Вы, может, не замечаете, но со стороны… Вы начинаете походить на пациентов, — Вильям чуть не хохотнул. Дитмар сказал, что всё решится, если он встанет на место пациента, похоже, он идёт к этому весьма активно. — У вас появляются какие-то параноидальные замашки, которых не было, когда я принимал вас на работу. Главврач меня посвятил в вашу историю, но… Почему это у вас вылезло, что происходит? Это из-за вашей матери?
— Ну… — не говорить же о кошмарах, как будто отражающих реальность, не говорить же о невидимом нечто, что его пугает не на шутку. — Просто… Думаю, вы знаете, что ко мне приходит парень.
— Да, и про секту знаю. Почему вы не закроете этот вопрос? Может, вам стоит найти доверенного человека и выйти на переговоры с ним?
— Не он главная проблема… Он был назначен мне в друзья, потому что был правильным, без бесов. Он всегда был тряпкой, которой можно помыкать как угодно, — Вильям вздохнул. Кристиан полностью поседел в двадцать восемь не от хорошей жизни. — Но верховодила Аннелиза. Она сюда не приходит, но я уверен, это он по её указке тут стоит, больше незачем. Она садистка, в процессе игры она могла причинить боль, могла сказать какую угодно гадость, случайно якобы уколоть ножницами или ударить локтем. А когда я бежал жаловаться, она говорила, что я вру и во мне говорят бесы.
— Вот почему вы не обращаетесь к нам за помощью. Вас отучили доверять людям.
— Да. Меня колотили, бесов выгоняли. Я ненавижу их двоих. А мать… Её любовь к Господу была так велика, что места на сострадание к смертным в её душе не осталось.
— А вам не кажется, что вы… Вы мыслите как человек с ПТСР? У вас оно и есть, но, насколько я знаю у вас даже наблюдался личностный рост, значит, вы были в стойкой ремиссии. Вы не хотите с ними говорить, потому что всё ещё видите их более сильными агрессорами, а себя беспомощным ребёнком. Хотя всё уже поменялось, они поменялись, вы поменялись. Вы их когда в последний раз видели?