У Генриетты были заплаканные глаза. Она смотрела вслед уже скрывшемуся в конце улицы экипажу, затем молча повернулась и пошла к дому.
ШИЛЬДКНЕХТ
Май выдался на редкость дождливый. Когда погода хоть кое-как это позволяла, Каспар и фрау фон Каннавурф все послеобеденное время бродили по окрестностям города. Каспар вдруг начал пренебрегать службой. На укоризненные вопросы он отвечал: «С меня довольно этой дурацкой писанины», — что, конечно, не могло нравиться его начальству.
Новый надзирающий, приставленный к Каспару и на время отсутствия лейтенанта полиции снабженный точнейшими инструкциями, с самого начала вел себя так назойливо, что фрау фон Каннавурф сочла нужным пожаловаться советнику Гофману. Не столько по долгу службы, сколько из желания угодить красивой даме советник разрешил Каспару гулять с нею без сопровождающего.
— Надеюсь, вы не похитите у меня Хаузера, — сказал он со своей обычной хитрой улыбкой онемевшей от удивления молодой женщине.
Но Квант и тут стал чинить препятствия. «Я обязан твердо держаться инструкции», — упрямо твердил он. Однажды утром фрау фон Каннавурф явилась в кабинет учителя и вызвала его на разговор. Квант не смел смотреть ей в лицо; смущенный, он то краснел, то бледнел.
— Я готов служить вам, мадам, — проговорил он наконец с видом человека, под пыткой решившегося сказать все, что хотят от него услышать.
Фрау фон Каннавурф спокойным, но не лишенным любопытства взглядом окинула комнату.
— А как вы, собственно, в душе относитесь к Каспару? — вдруг спросила она. — Любите вы его?
Квант вздохнул:
— Я хотел бы и мог бы любить его так, как он того заслуживает по мнению своих достопочтенных друзей, — нарочито туманно отвечал он.
Фрау Каннавурф порывисто встала.
— Как это понимать? — с горячностью воскликнула она. — Разве можно не любить его, не стремиться носить его на руках? — Лицо ее пылало, она вплотную приблизилась к испуганному учителю и устремила на него гневный и печальный взор.
Впрочем, она быстро смягчилась и заговорила о другом, желая получше узнать удивлявшего ее Кванта. Для молодой женщины каждый человек был чудом и едва ли не все людские деяния — чудесными. Она редко достигала намеченной цели, ибо, забываясь, переходила границы поверхностного общения.
Позднее Квант не на шутку огорчился из-за своей податливости. «Что же за всем этим кроется?» — размышлял он. Когда Каспару приходили письма, вернее, записки от фрау фон Каннавурф, он вскрывал их и прочитывал, прежде чем передать юноше. Но ничего ему не открывалось; слишком уж безобидно было содержание этих записок. Вероятно, они объясняются на каком-то условном языке, думал Квант и сопоставлял некоторые часто повторяющиеся фразы, надеясь найти ключ к таинственному шифру. Каспар возмущался этим, но Квант, с несвойственным ему красноречием, доказывал, что воспитателям дано право просматривать корреспонденцию воспитанников.
Наконец Каспару пришлось попросить свою подругу больше не писать ему. Если бы Кванту удалось подслушать беседы обоих, он, к своему огорчению, счел бы их столь же невинными, как и письма. Кстати сказать, случалось, что они часами гуляли вдвоем, не обмениваясь ни единым словом.
— Как хорошо в лесу, правда? — спрашивала наконец молодая женщина своим задушевным сладостным голосом, сопровождая эти слова легким щебечущим смешком. Или, собирая цветы на лугу, говорила:
— Разве они не прекрасны?
— Прекрасны, — отвечал Каспар.
— Так сухо, так деловито вы говорите о них!
— Я лишь недавно узнал, что они прекрасны, — взволнованным голосом произнес Каспар, — прекрасное познается всего позднее.
На сей раз весна делала его поистине счастливым. Вдыхая весенний воздух, Каспар ощущал себя странно предпочтенным существом. О том, что он красив, он ни разу еще не подумал. Существующий мир обвивал его как венок. Покуда солнце стояло на голубом небе, глаза его светились удивлением и счастьем. «Он — словно ребенок, которого после долгой болезни впервые вывели в сад», — говорила о нем фрау фон Каннавурф. Доброе ее сердце билось быстрее при мысли, что и она как-то способствовала его счастливому расположению духа. Иной раз она украшала шляпу Каспаpa молодой зеленью, и вид у него становился гордым. И все же он был постоянно углублен в себя, постоянно замкнут, словно в нем шла какая-то внутренняя борьба перед принятием важного решения.