— Возможно ли, чтобы человек вашего ума не понимал причин такого поведения? — удивился Квант. — Ясно же, что, видя вокруг себя все растущее равнодушие, ежедневно ощущая его последствия, он стесняется своих нюрнбергских друзей и по мере сил избегает их. В Нюрнберге он ведь был в центре внимания и полагал, что его жизненный путь усыпан розами. Мы же, господин Даумер, если можно так выразиться, уже идем по его следам, повремените немного, и вы услышите удивительные новости.
Квант казался расстроенным, в словах его звучали фанатические нотки. Вряд ли Даумер, после этого разговора, с легким сердцем пустился в обратный путь. Ему впору было воскликнуть, как и в ту тихую ночь, когда он в нестерпимом волнении духовно и физически заключил в свои объятия Каспара: «Человек, о, человек!» Но сейчас все обстояло куда сложнее. Темные, тревожные мысли одолевали Даумера; чувство, похожее на нечистую совесть, забродило в его смятенном мозгу, и медленно, призывая к запоздалому действию и к искуплению, возникло в нем первое чаяние истины.
ПРЕРВАННАЯ ИГРА
В продолжение нескольких недель в салонах и бюргерских гостиных города наперебой рассказывали странные истории. И хотя эта болтовня и пересуды не имели под собою твердой почвы, вскоре все уже были уверены, что внезапная кончина президента Фейербаха явилась следствием какого-то таинственного заговора. Напрямки никто, разумеется, ничего не говорил, шептуны блюли осторожность. Но все-таки потихоньку утверждали, будто и лорд Стэнхоп был причастен к этому заговору. Так мало-помалу все определеннее становился слух, что лорд носится с мыслью начать уголовный процесс против Каспара Хаузера и уже заручился помощью некоего видного юриста. Восторженного отношения к графу как не бывало, стерлась величественная память, оставленная им по себе, и во многих влиятельных семьях, где он некогда был кумиром, его имя теперь произносилось разве что боязливым шепотом.
Друзья Каспара тревожились. Фрау фон Имхоф в один прекрасный день разыскала лейтенанта полиции и спросила, что следует думать обо всех этих слухах. Хикель с холодным сожалением ответил, что общественное мнение идет по правильному пути.
— Страница перевернулась, — заявил он, — и его светлость считает теперь Каспара Хаузера за обыкновенного мошенника.
Фрау фон Имхоф, ни слова не сказав, вышла из комнаты.
«Ишь ты, нежная душа, вот и ужасайся на здоровье», — насмешливо подумал Хикель.
Он снял квартиру на Променаде и жил в ней на широкую ногу. «Откуда у него такие средства?» — спрашивали себя жители города. «В картах везет», — говорили одни; другие утверждали обратное: он-де вечно в проигрыше.
Но и этой темой не исчерпывались взволнованные разговоры. Еще одна странная история: летом из пехртной казармы необъяснимым образом исчез солдат. В другое время это событие, возможно, и прошло бы незамеченным. Но сейчас каких только россказней оно не породило. Поговаривали, что этот солдат, в свое время приставленный следить за Каспаром, проник в некие тайны, и его попросту спровадили на тот свет. В городе царил страх; по ночам во всех домах тщательно запирались двери. Всякий незнакомец казался подозрительным местным жителям.
Даже фрау фон Каннавурф подпала под подозрение, хотя было в этой женщине что-то отчужденное и неприступное, парализовавшее любую клевету. Тем не менее сейчас явно бросалось в глаза, что она избегала встреч с людьми своего круга, предпочитая общаться с простолюдинами. Долгие часы посвящала она малосодержательным беседам с крестьянками или работницами, всходила на башню к своему звонарю или присоединялась к ребятишкам, возвращающимся из школы. Прохожие безмерно удивлялись, видя улыбающуюся фрау фон Каннавурф среди шумливой толпы мальчишек и девчонок.
Наверно, это чистая демагогия, говорили в городе. Благомыслящие родители запрещали своим отпрыскам принимать участие в скандалезных уличных шествиях. Власть имущие, как видно, тоже сочли это предосудительным, ибо однажды вечером лейтенант полиции был замечен на посту возле дома Имхофов. Впотьмах он добрых два часа неподвижно простоял под деревом.
Конечно, фрау фон Каннавурф была личностью незаурядной и вела себя не так, как другие. Но странные ее поступки были окрашены какой-то легкостью, более того, леностью. В ее улыбке трогательнейшим образом мешались самозабвенная преданность какой-то мысли или чувству с отчаянием из-за собственного бессилия. Она жила всем и во всем, казалось, умирала от каждого вздоха и от каждой радости воспаряла в горние сферы.