Кассетник
«Если кто видит брата своего согрешающего грехом не к смерти, то пусть молится, и Бог даст ему жизнь, то есть согрешающему грехом не к смерти. Есть грех к смерти: не о том говорю, чтобы он молился»
новозаветное первое послание от иоанна
***
Леону кажется, будто бы он способен чувствовать только всепоглощающую пустоту и ничего более. Она раздирает его легкие подобно саркоме: с каждым новым заходом кашля Хамфри выпрыскивает в мир кровь, которая не означает, что в нём есть жизнь.
Он давится тишиной и мрачностью, в которую погружается с каждой новой секундой. Кажется, какая-то часть его памяти пострадала, раз уж ему никак не удаётся вспомнить, что было там. Почему он теперь не может пошевелиться?
— Хорошего тебе путешествия в тишину, — слышит он где-то на окраинах собственного разума. На самом деле вся та тьма, которую он видел перед глазами, не особенно-то имела звуков. Это был большой чёрный вакуум, но понять, откуда доносился этот голос, Леон не мог. — Билеты до черноты заказывали?
Позже Леон осознал: кто-то разговаривал с ним прямо в его голове. Он хотел было свести брови к переносице, но вдруг понял, что не чувствует собственного лица. Так, будто бы тишина и темнота расплющила его до молекул и атомов, несовместимых химических элементов. Что-то внутри него напряглось и, подобно часовому механизму, продолжило ход.
— Ты точно не хочешь знать, что там было. Самая настоящая кровавая баня. Можешь поблагодарить папашку-Бога за то, что выжил и отделался лёгким испугом, — по ту сторону послышался едкий смех. Неприятный, словно бурлящий. Леон внутренне поёжился. — А ведь тебе могли и руку оттяпать, герой-неудачник.
Он хотел было возразить собственным мыслям и голосу, который слышал, но понял, что не может сказать ни слова. Леон просто продолжал плыть по великому Ничто, словно по реке — не шевелясь и, как ему показалось, даже не дыша. Он попробовал закрыть глаза — что так, что так темно. Бесполезно.
— Проснуться хочешь? Думаешь, у тебя получится? Ну, как знаешь. Передавай привет той стороне.
Жгучая боль поразила его грудную клетку. Леон, раскрывая глаза, подскочил, задевая рукой какую-то ёмкость — грохот медицинских инструментов отскочил от стен гулким эхом и ввинтился в его голову подобно шурупу. Когда его ноги столкнулись с холодным кафелем, Хамфри выставил руки вперёд, принимая оборонительную позу.
Кабинет морга был тускл и влажен. В швах меж плиток кафеля на полу завелась плесень — можно было уловить её запах. Он шёл тонкой струйкой меж формальдегида и эфира, тем не менее был достаточно уловим. Хирургический стол, на котором Леон лежал, теперь был словно заботливо укрыт белой простынёй. Леону показалось, будто бы спиной он всё ещё чувствует холод стали.
Чуть позже, когда шум собственных мыслей на фоне всё же затих, Леону удалось услышать напевы мелодии из радио. Он скользнул взглядом в сторону — за рабочим письменным столом в идеальном порядке лежали пара карандашей и листы бумаги, собранные в кипы. Рядом стояло радио, в момент заразившееся помехами.
Капля крови упала на пол.
Леон опасливо опустил голову, следуя взглядом к началу струйки, стекающей по его груди. Точный разрез был сделан в районе шеи и очень сильно кровил. Хамфри зажал его ладонью, но это не очень помогло: кровь всё ещё просачивалась сквозь пальцы, намекая на то, что он живой. Всепоглощающая тишина отошла на второй план, исчезла, растворилась — её более не существовало. Леон больше не плыл по великому Ничто — теперь он стоял посреди морга, а на ноге была бирка с его именем и фамилией.
Его не могли записать в груз 200.
— Что это ещё за херня? Где я?
Перед ним стояла невысокая, но достаточно худощавая блондинка. Леону показалось, будто бы её лицо похоже на лицо самой смерти — от левого уголка её губ тянулся безобразный шрам длиной в три сантиметра. Или в четыре. Это он так, на глаз сказал. Светлые, словно сено, волосы выбились из общего пучка, неаккуратно собранного на макушке, и теперь покрывали её глаза. Под ними — мешки вперемешку с синяками и веснушками. Она показалась Хамфри очень уставшей.
Женщина смотрела на него незаинтересованно и без должного, как ему показалось, испуга. Она вздохнула, затем сложила руки за спину. От её медицинского халата разило стиральным порошком и чем-то ещё. Не смертью — нет, ни в коем случае.
Обычно изголодавшиеся по женскому телу солдаты выписывали целые тирады комплиментов любой девушке, что попадалась в радиус их внимания, но ей не хотелось сказать ни одного. Леон замолк сразу, как только увидел ее, и как-то виновато опустил глаза — она заставляла его чувствовать себя таковым. Она не была похожа ни на весну, с которой сравнивали белокожих девушек, ни на распустившийся цветок с нежными лепестками как минимум потому, что была полной противоположностью слова «нежность». Она — это собранность, строгость и молчание.