— Ты думаешь, у меня есть грехи? — Леон вновь осознал, что не чувствует собственного тела.
Его путешествие в великое Ничто вновь возобновилось.
— Есть, — смешок. — Я познакомлю тебя с каждым.
***
Начало гордости — удаление человека от Господа и отступление сердца его от Творца его; ибо начало греха — гордость, и обладаемый ею изрыгает мерзость; и за это Господь посылает на него страшные наказания и вконец низлагает его.
Сир. 10,14–16
***
Тогда война только начиналась: Леона забрали прямиком из армии сразу на фронт, вручили автомат и приказали убивать. Ему только-только исполнилось девятнадцать, это был второй год службы. Со своим отрядом он не особенно был знаком — просто знал, что этих парней собрали с разных частей страны и отправили в самое пекло. Район, в котором они находились, был в оккупации, и выбраться оттуда живыми было самым настоящим подвигом.
Джерси их вывел.
Тогда он очень громко, но глупо хвалился той медалью, что дали ему за отвагу и минимальные потери среди бойцов. Нет, честно, Джерси нацеловывал медаль каждые утро и ночь, а потом вдруг через пару месяцев начал страдать сильной паранойей. Несомненно, он всё ещё бил себя в грудь и рассказывал всем, каким героем стал, но теперь каждую ночь клал медаль под подушку и подскакивал каждые три часа, думая, что эту медаль кто-то хочет украсть.
Однажды ночью Леон услышал, как кто-то задыхается. Наутро Джерси нашли задушенным.
Хамфри проснулся в холодном поту, практически подскакивая с кровати. Когда ему всё же удалось согнать с себя морок ночи, он спрятал лицо в холодных ладонях и опустил босые ноги на линолеум.
— Как думаешь, что за грех это был? — почти промурчал голос в его голове, наконец приводя мужчину в чувство. Хамфри сжал светлые пряди волос у корней.
— Гордыня, очевидно, — ответил Леон мысленно. — Помню, что похоронили его в то же утро. Бедняга.
— У высших сил… Ох, извини меня, — внутренний голос раскатисто рассмеялся. — У Бога не принято наказывать людей. Обычно они наказывают себя сами. Или друг друга. Убийцу, насколько я помню, тогда так и не нашли?
— Ага, — буркнул Леон. — Медаль тоже. Я не верю в Бога.
— Он в тебя тоже, — голос вдруг отдалился, как будто бы его владелец отошёл. — Я тут подметил одну интересную мысль, но вижу в ней некое противоречие. Ты в церковь собрался, но в Бога не веришь. Как так-то?
Леон поднялся. Натянул свитер, данный ему доктором, и спрятал нос в вороте. На его лице спешно появлялась щетина. Неприятно было осознавать, что кто-то — или что-то — разговаривающий в его голове, знает о каждой мысли и узнаёт о ней первым.
— Загляну в церковь, послушаю службу. Лишним не будет.
***
Церковь, построенная при госпитале, была достаточно скромной, но тем не менее светлой и уютной. На входе служительницы красили ступеньки в ярко-коралловый, но древесина, из которой те были сделаны, не поддавалась. Леон поздоровался, осторожно прошёл внутрь. Со всех стен на него смотрели иконы.
— Плохо мне, — отозвался голос в голове. — Давай дальше сам. Ещё увидимся.
И тогда вдруг Леон ощутил непривычную свободу и лёгкость, как будто бы с него сняли петлю, в которой он бессознательно повис сразу же, как только ступил на фронт.
Служба длилась около полутора часов. Всё это время Леон, сидящий на лавке, тихо вздыхал. Не было ни голоса в голове, ни единого намёка на то, что с Хамфри что-то не так. Всё было спокойно и хорошо — он мог поклясться, что так хорошо было только в утробе матери.
Наконец, когда пастор освободился, Леон подошёл к нему. Это был невысокий мужчина средних лет с собранными позади в низкий хвост волосами. Он был в чёрном подряснике и держал в руках, кажется, библию. Хамфри, наблюдающий за тем, как пастор оглядывает церковь, всё никак не решался что-то сказать. Наконец мужчина, повернувшись, заговорил первым:
— Вас что-то беспокоит?
Голос его был больше похож на что-то грубое и некрасивое, но молитвы читал он сносно.
— Да, — Хамфри кивнул. — С момента, как я сюда попал, происходят очень странные вещи. Понимаете ли…
Он не знал, как правильно выразиться. Пастор выглядел как человек, видевший всё.
— Я слышу непонятный голос в голове. Его раньше не было, но сейчас он говорит мне страшные вещи, о которых я сам никогда бы не подумал, — вдруг признался Леон.
— И что такого говорит вам ваш голос?