То, что Владик увидел у Олиного подъезда, заставило его одеревенеть. Димка, напряженно вздрагивая ушами, очень прямо сидел на узкой дорожке за газоном, у стены дома, и с недоумением смотрел, как двое в ватниках приближаются к нему слева и справа с большими синими сачками. И Владик понял, что за фургончик стоит за углом дома... Эти двое шли неторопливо, оставляя на снежной дорожке четкие черные следы. Два малыша в одинаковых комбинезонах стояли поодаль, раскрыв рты...
— Димка, беги! — сжав кулаки, крикнул Владик.
И Димку будто пружиной сдернуло с места... Высокими скачками он понесся по заснеженной траве газона. Тот, что повыше, кинулся ему наперерез, резко и точно выкинул вперед сачок... И невероятно: прямо в воздухе, в прыжке, Димка изменил направление — и пролетел мимо, задев сачок задними лапами! Перекувырнувшись, вскочил и через секунду уже нырнул в ближнюю арку...
Высокий тоже упал. Поднявшись, обругал Владика, как его никто еще не обругивал, и с неожиданной ловкостью и быстротой побежал следом за напарником, который уже скрылся под аркой.
Владика трясло, он сунул руки в карманы и крепко прижал локти — казалось, так легче унять дрожь... Уйдет Димка или нет? Когда пес перепрыгнул сачок, Владик подумал: ушел! Но когда они так уверенно кинулись в погоню... Только бы Димка не забился в какой-нибудь закуток поблизости! Только бы убегал, убегал как можно дальше! Уйдет или не уйдет?..
Отойдя в сторону так, чтобы видеть фургон, он стоял и ждал. Ему казалось, невыносимо долго ждал! И наконец увидел, как они возвращаются... Пустые!
— Что, придурок? — крикнул ему высокий. — Спугнул и рад? Пес-то, между прочим, ребенка покусал! Сигнал был, понял?
Они уехали. Малыши по-прежнему стояли у подъезда. Владик подошел к ним:
— Пацаны, это правда? Димка кого-то укусил?
— Ага, укусил, — вздохнул один, доверчиво глядя на Владика снизу вверх. — На нем чужой мальчик стал кататься!
Владик поднялся к Оле... Она даже кулаком по стене ударила:
— Гады! Я бы таких убивала!
Владик уже немного отошел, улыбнулся:
— И как бы ты их... прикончила?
Ее глаза сузились, резкие скобочки на концах губ изогнулись:
— Все равно как! Ненавижу таких. Я вообще многих ненавижу... Но только людей. К животным я по-другому.
— Оль... А за что — многих? Не все же как эти. Ну и потом, работа у них такая...
— Ха! Что их, на эту работу силой загнали?
— Это да. То есть нет, конечно... Но почему все-таки — многих? — стал настаивать Владик.
— Потому... Ничего не понимают, а лезут. Смотри, про все они знают, как надо! Так чего тогда плачутся? Ну и устроили 6 все по-другому, если правда знают! А раз не смогли, не фига и возникать... Ты прямо так спрашиваешь, будто тебя не достают!
Владик озадаченно хмыкнул:
— Достают, конечно. Но, в общем, не слишком.
— А меня очень даже слишком. Даже одним своим видом!
— А ты их своими железками?
— Родичей как раз не очень... А вот других, на улице, — это да! Показать, где я цепь прячу? — Оля пошарила под кроватью, вытащила коробку из-под обуви, открыла. — Ну как? Смотрится? А родичи... Они и так во все лезут. Скорей бы совсем вырасти!
Магнитофон у нее был дешевенький, видавший виды... Включила она его на полную мощность, и минут десять Владик терпел, а потом попросил, с трудом перекрикивая Хетфилда из «Металлики»:
— Оль, голова трещит! Убавь!
— Я от тебя просто тащусь... — Она засмеялась и выкрутила звук до более-менее выносимого уровня. — Ты слушай, слушай! Сейчас такой забой пойдет!
Она сидела рядом с Владиком на кушетке, поджав ноги и засунув ладони между коленями. На ней были синие джинсы, наши, и мальчишеская клетчатая рубашка с расстегнутым воротом.
— Это Симмонс, «Кисс». Хард... А это хэви, «Айрон Мэйден»! Диккинсон вокалист...
— А какая разница — хард, хзви? — спросил Владик, когда они, прослушав пару Олиных кассет, пошли на кухню ставить чайник.
— Хард — предшественник металла. Ну, ступень перед ним... Есть тяжелый металл, быстрый, мягкий... На той неделе мне блэк-метал притащат, супертяжеляк. Приходи, покажу! Вообще он двух видов: мистика и... ну, зверство, что ли. Мистикой «Айрон Энджел», к примеру, занимается. «Железные ангелы». Песни о монстрах, гримируются под чертей... А «Корнион» — из вторых. У них выходки такие! Гитары ломают. И не только плюются на сцене, а покруче... Жуткий завод! У нас тоже отличные группы есть...
— Мне бы зверство, наверно, не понравилось... А чем тебя вся эта музыка берет?
— Ты понимаешь, она же не просто так... Есть песни против войны, против серости, скуки... против взрослых! Знаешь, как поддерживают! Вот дома или в школе испортят настроение, а врубишь — и думаешь: есть же такие сильные ребята, с такой музыкой! Разве можно раскисать, когда на свете это есть? Слушай, а тебе что — совсем не показалось?
— Так сразу трудно сказать, — медленно, подбирая слова, ответил Владик. — Мне другое понравилось. Уважаю, когда у человека есть дело, увлечение... И что ты не просто слушаешь, а разбираешься... Это мне нравится!
Оля взглянула на Владика прямо, со смутившей его внимательностью:
— Я тоже это уважаю. Вот ты, если так посмотреть, только не обижайся... слабак: ну, драться не умеешь, не знаешь того, что любой нормальный пацан знает. Зато у тебя свое... А драться, если будет надо, научишься. Я так думаю. Глаза у тебя не как у слабаков. Ты видел волков в зоопарке? Я их тоже люблю. Даже больше, чем собак. У тебя разрез глаз, как у них... Не по прямой, а немного по косой. Тебе никто про это не говорил?
Владику захотелось что-то такое сказать в ответ! Но он только усмехнулся и опустил голову: дух на секунду захватило, как тогда, на верхней площадке недостроенного дома, которая уносилась вместе с ними в черноту и ветер...
За окном давно стемнело, и они пошли к дому на пустыре. Побродили по верху, топча свежий снег, все падавший и падавший с огромного неба. Покидались снежками. У Владика получалось метче! А спустившись на первый этаж, обнаружили, что сюда, кроме них, заходил кто-то еще. На стене было ярко нацарапано кирпичом: С + В = Л.
— Маленько неправильно, — смеясь, сказал Владик, подобрал осколок и небрежно, словно дурачась, докрутил С до О.
— Так тоже неправильно! — Оля забрала у него кирпич и Л превратила в Д.— Всякая там любовь — ерунда. Ты в нее не верь, она надолго не бывает. Я уж знаю... А вот дружить хоть всю жизнь можно!
Потом они сидели в Олином подъезде у батареи, и Димка мотал ушами и доставал языком Олин подбородок. Какая-то бабка в драных войлочных ботах вышла на лестничную площадку с мусорным ведром, остановилась, посмотрев на них. И вдруг сказала странным голосом: