Сколько ухмылок вызвало в своё время это письмо советских писателей! И совсем иначе читается оно по прошествии времени. После того как воплотились в жизнь самые чёрные замыслы врагов России.
Но не только «официоз» относился к Солженицыну, мягко выражаясь, неположительно. Не так давно были опубликованы записные книжки поистине мученика лагерей Варлама Шаламова, ушедшего из жизни тридцать лет назад. Это вам не «дорогой Турсун-заде», как пелось в давней песенке про Коктебель.
Ещё в 1929 году, 22-летним, во внесудебном порядке как «социально-опасный элемент», он был осуждён на три года лагерей. Отбывал наказание в Вишерском лагере (Северный Урал). В 1932 году Шаламов возвратился в Москву, работал в ведомственных журналах, печатал статьи, очерки, фельетоны. В январе 1937 года Шаламова вновь арестовали за «контрреволюционную троцкистскую деятельность». Он был осуждён на пять лет лагерей и провёл этот срок на Колыме (СВИТЛ).Шаламов прошёл золотые прииски, таёжные командировки, работал на приисках «Партизан», Чёрное озеро, Аркагала, Джелгала, несколько раз оказывался на больничной койке из-за тяжёлых условий Колымы. 22 июня 1943 года его повторно осудили на десять лет за антисоветскую агитацию, состоявшую – по словам самого писателя – в том, что он назвал Бунина русским классиком: «.я был осуждён в войну за заявление, что Бунин – русский классик».
С 1946 года стал работать фельдшером в Центральной больнице для заключённых на левом берегу Колымы в посёлке Дебин и на лесной «командировке» лесорубов до 1953 года. Результатами репрессий стали распад семьи и подорванное здоровье. В 1956 году после реабилитации вернулся в Москву.
Вот фрагменты из его записей, касающихся Солженицына. Дневники врать не будут. Тем более дневники такого человека.
«Почему я не считаю возможным личное моё сотрудничество с Солженицыным? Прежде всего потому, что я надеюсь сказать своё личное слово в русской прозе, а не появиться в тени такого, в общем-то, дельца, как Солженицын…
Через Храбровицкого сообщил Солженицыну, что я не разрешаю использовать ни один факт из моих работ для его работ. Солженицын – неподходящий человек для этого.
Солженицын – вот как пассажир автобуса, который на всех остановках по требованию кричит во весь голос: “Водитель! Я требую! Остановите ва- 198
гон!” Вагон останавливается. Это безопасное упреждение необычайно…
Деятельность Солженицына – это деятельность дельца, направленная узко на личные успехи со всеми провокационными аксессуарами подобной деятельности… Солженицын – писатель масштаба Писаржевского, уровень направления таланта примерно один.
Восемнадцатого декабря умер Твардовский. При слухах о его инфаркте думал, что Твардовский применил точно солженицынский приём, слухи о собственном раке, но оказалось, что он действительно умер /…/ Сталинист чистой воды, которого сломал Хрущёв.
Ни одна сука из «прогрессивного человечества» к моему архиву не должна подходить. Запрещаю писателю Солженицыну и всем, имеющим с ним одни мысли, знакомиться с моим архивом.
Я считаю Солженицына не лакировщиком, а человеком, который не достоин прикоснуться к такому вопросу, как Колыма.
На чём держится такой авантюрист? На переводе! На полной невозможности оценить за границами родного языка те тонкости художественной ткани (Гоголь, Зощенко) – навсегда потерянной для зарубежных читателей. Толстой и Достоевский стали известны за границей только потому, что нашли переводчиков хороших. О стихах и говорить нечего. Поэзия непереводима.
Тайна Солженицына заключается в том, что это – безнадёжный стихотворный графоман с соответствующим психическим складом этой страшной
болезни, создавший огромное количество непригодной стихотворной продукции, которую никогда и нигде нельзя предъявить, напечатать. Вся его проза от «Ивана Денисовича» до «Матрёниного двора» была только тысячной частью в море стихотворного хлама. Его друзья, представители «прогрессивного человечества», от имени которого он выступал, когда я сообщал им своё горькое разочарование в его способностях, сказав: «В одном пальце Пастернака больше таланта, чем во всех романах, пьесах, киносценариях, рассказах, и повестях, и стихах Солженицына», – ответили мне так: «Как? Разве у него есть стихи?»
После бесед многочисленных с Солженицыным чувствую себя обокраденным, а не обогащённым».