Таких стихов Лермонтову простить не могли. Он был арестован и «по высочайшему повелению» переведен на Кавказ.
Но еще до того, как Бенкендорф донес царю о «непозволительных стихах» Лермонтова, Николай I получил их с надписью: «Воззвание к революции».
«Ужо́ тебе!»
Там же, в статье Висковатого, читатели прочли рассказ о деле А. А. Краевского, редактора «Литературных прибавлений» к «Русскому инвалиду», напечатавшего некролог В. Ф. Одоевского, посвященный только что скончавшемуся Пушкину. Он совсем невелик, этот единственный в тогдашней русской печати некролог, обведенный черной рамкой:
«Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!.. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно: всякое русское сердце знает всю цену этой невозвратимой потери, и всякое русское сердце будет растерзано. Пушкин! наш поэт! наша радость, наша народная слава!.. Неужели в самом деле нет уже у нас Пушкина! К этой мысли нельзя привыкнуть!
На следующий же день по выходе номера газеты, когда Пушкин, облаченный в изношенный черный сюртук, лежал в гробу в своей квартире на Мойке и толпа стеною стояла против окон, завешенными густыми занавесями и шторами.
A. А. Краевский был приглашен для объяснения к попечителю Санкт-Петербургского учебного округа князю М. А. Дондукову-Корсакову, который одновременно был председателем цензурного комитета.
«Я должен вам передать, — сказал Краевскому князь (тот самый, которого Пушкин увековечил эпиграммой: «В академии наук заседает князь Дундук…»), — что министр (Сергей Семенович Уваров. — Е. Д.) крайне, крайне недоволен вами! К чему эта публикация о Пушкине? Что это за черная рамка вокруг известия о кончине человека не чиновного, не занимавшего никакого положения на государственной службе? Ну, да это еще куда бы ни шло! Но что за выражения «Солнце поэзии»!., помилуйте, за что такая честь? «Пушкин скончался… в середине своего великого поприща!» Какое это такое поприще? Гр. Сергей Семенович именно заметил: разве Пушкин был полководец, военачальник, министр, государственный муж! Наконец, он умер без малого сорока лет! Писать стишки не значит еще, как выразился Сергей Семенович, проходить великое поприще!..»
Читатель того времени узнал немало нового из статей B. Якушкина, потомка декабриста, опубликованных на страницах «Русских ведомостей».
В скорбном рассказе о последних днях и часах Пушкина — как тяжело и бесстрашно тот умирал, как тревожился за жену и детей, истаивал, холодел, впадал в забытье, обратился к Далю со словами: «Ну, подымай же меня, пойдем, да выше, выше — ну, пойдем!»; как он тихо сказал: «Кончена жизнь», — и несколько мгновений спустя произнес последние слова: «Тяжело дышать, давит», в этом рассказе В. Якушкин напоминал о записке, посланной Пушкину императором Николаем Павловичем 27 января 1837 года, в ночь после дуэли:
«Если бог не велит нам более увидеться, посылаю тебе мое прощение и вместе мой последний совет: исполнить долг христианина…»
Пушкин просил привезшего записку доктора Арендта оставить ее, но император предупредил, чтоб по прочтении она была немедленно же ему возвращена.
Почему?
Тут проявилась черта всех тиранов: им вечно мерещится грядущий суд истории, и они не любят оставлять после себя документы, особенно собственноручные.
Хотя в донесениях сыщиков о тех, кто в день пятидесятилетия гибели Пушкина толпился у книжных магазинов, чтоб купить его сочинения, говорится примерно в тех же выражениях, что и о петербургском народе 14 декабря и в дни гибели Пушкина — что это, мол, «чернь», мужичье, простолюдины, — но социальный состав этой толпы был несколько иной. В ней было много студентов и тех, кого уже называли «разночинцами». И были люди совсем нового типа, люди, появившиеся на поприще русской жизни совсем недавно, в конце семидесятых — начале восьмидесятых годов: передовые петербургские рабочие.