А поскольку в комоде хранились — на случай простуды или иных чрезвычайных обстоятельств — несколько бутылок бургундского, он открыл одну дорожным штопором, налил вино в стакан, поставил поудобнее кресло и принялся за роман Теодора Фонтане, начинающийся с полуденной тишины, в которую был погружен солидный господский дом в Гоген-Креммене. Чего никак нельзя было сказать о квартире госпожи Хильдегарды Вибе. Примерно тогда, когда Ганс Касторп ехал с молодоженами Эффи и Геертом на поезде в Кессин, в гостиной завели граммофон. Вальсы и польки с визгом вырывались из трубы, чему время от времени сопутствовало громкое притопывание, смех и восклицания. Звуки, которые в обычной обстановке в столь позднюю пору вывели бы Касторпа из себя, сейчас едва до него доходили. Только когда Эффи бок о бок с майором Крампасом верхом на лошади преодолевала бездорожье песчаных дюн, Касторп оторвал взгляд от книги и с минуту прислушивался к долетающим из коридора отголоскам. Вдова обер-лейтенанта, вероятно, зацепилась каблуком о ковровую дорожку и упала — возле самых дверей Касторпа — на пол, а поскольку не могла встать — по-видимому, подвернув ногу, — принялась громко винить во всем прислугу. Кашубке подняла хозяйку, после чего обе, держась за стену, проковыляли в спальню госпожи Вибе, откуда чуть погодя донесся ужасный грохот опрокинутого шкафчика. Потом воцарилась тишина.
Касторп откупорил вторую бутылку бургундского и перебрался в кровать, поставив стакан и пепельницу на ночной столик. Никогда еще ни одна книга не производила на него такого, поистине гипнотического воздействия. Картины, звуки, запахи и слова доходили до Касторпа с необычайной отчетливостью, глубоко врезаясь в память, но не совмещаясь и не сплетаясь воедино, как это бывает при лихорадочном чтении. Напротив: череда событий, их последствия, внутренние связи представали перед ним отчетливо, как на чертеже, где каждая линия подчинена целому, а целое отличает безупречная логика и простота. Скандал с письмами, дуэль, гибель майора Крампаса, наконец, одинокая и безрадостная жизнь Эффи — все это вытекало из одной фразы, брошенной где-то в начале и словно бы мимоходом по поводу почтенного Геерта, который «был добрый, славный, но — не любовник».
На остановке у начала Каштановой улицы уже заскрежетал тормозами первый трамвай, когда Ганс Касторп, прочитав последнюю фразу, закрыл книгу. Подойдя к окну, он широко его распахнул, чтобы выветрить тяжкий дух от множества выкуренных сигар. На крышах сараев, на дорожках и газонах мороз разостлал огромные белые простыни инея. Светало. Издалека, должно быть из порта, несся пронзительный вой сирены. В казармах коротко заиграл рожок. Касторп лег в постель, решив, что не пойдет на занятия, а отоспится вволю после ночи, проведенной с Теодором Фонтане. Шторы он задернул, оставив окно приоткрытым. Уже опустив голову на подушку, подумал: «Ну конечно, они любовники. Он, безусловно, офицер, тут не может быть двух мнений. А она? Понятно, что все это маскировка: он в пансионе, она в гостинице, но замужем ли она? И почему они говорят между собой только по-французски? Русских здесь не преследуют, разве что…»
На том Ганс Касторп оборвал свой монолог. О чем он подумал засыпая? Это была смутная мечта или скорее желание: чтобы эти двое в следующем сезоне или как сейчас — по окончании сезона — приехали в Сопот. Ведь есть же способ выяснить, когда они приедут и где остановятся. Разузнать, кто они такие. Он и она, которых — по крайней мере пока — еще не соединила «Эффи Брист».
VIII
Доктор Петер Анкевиц, отучившись во Франции и Вене, прибыл в Гданьск одновременно с Гансом Касторпом — в первых числах октября. До сих пор у нас не было оснований заниматься его особой и рассказывать о хлопотах, связанных с открытием кабинета. Происходило это в те солнечные дни, больше похожие на лето, чем на осень, когда наш герой превосходно себя чувствовал и дважды посетил Сопот. Неожиданные последствия этих поездок, описанные в предыдущей главе, однако, вынуждают слегка расширить рамки повествования, дабы появление Касторпа у доктора в кабинете не нанесло нашему рассказу ущерба, а напротив — обогатило его некоторыми деталями.