Кадыр неожиданно резко вырвал из гармошки писклявый звук и зачастил скудную мелодию на одной тональности, украшая ее еще более частым перебором двух басовых ладов и вовсе не заботясь о созвучии. Держа гармошку навесу и наклоняя ее то в одну, то в другую сторону, он сыграл как бы вступление и вдруг, взяв медленный темп, запел своим слабым прерывистым и вместе с тем чистым голосом. Слова песни Кадыр не пел, а выговаривал жестко, с твердым родным акцентом, и песня то слабела, как бы совсем утихая, то поднималась, дрожала, и в этом строгом ритме угадывалась неодолимость вековечной судьбы с маленькими радостями и печалями.
Водочка бойкой недаром именовалась,
и недаром в песнях поется,
что в высшем месте она зачалась,
в природном месте родилась.
Казаки, мучную воду сваривши,
через трубы прогнавши, водку сделали.
С законом согласуясь, лекари, испробовав,
признали, что будет она — сердита и весела.
Высоким господам показавши и повелением укрепивши,
вызвали казачью команду в дремучий лес.
В узко сдержанных штанах, туго обтянутых сюртуках,
высоких фуражках да сафьяновых сапогах,
казаки дубовую лесину, одобряя и вокруг обходя,
звонко ударяя, срубили.
Лесину расколовши, пластью стесавши,
как песню, сложивши, как мех, скобливши,
собрали в железные пояски;
сквозь продырявивши, водку влили, шпон вбили.
Серебряной печатью с орлом запечатали,
а бочку — сороковою наименовали.
Широким разливом по черно-серебристым
перекатистым волнам, со скорым ветром, следуя
по восьми рукавам матушки-Лены,
укоренивши в судне, на дне из множества листвен,
с крепкими лиственничными сторонами, с тройным потолком,
с тяжелым якорем и парусным крылом повезли.
Имея при этом смотрителя с чином господина, писаря и
дюжего гребщика, молодцеватого кормщика, часового из солдат
и караульного из казаков.
И так-то на песок Якутского улуса своротили.
Ночью не спавши, днем не сидевши, к берегу пристали.
Здешние господа на ура встретили.
Торговые люди собрались на берег,
пушечной пальбой честь гостям сделали.
Купцы по указу жидкий товар, пробуя, приняли.
В судебные места письменно знать дали.
По вместимости в подвал спустили.
По кабакам роздали.
Ведрами измерили, по бутылкам розлили,
полштофы наполнили, шкалики налили.
Рюмками и бокалом угощать стали.
За почетными водка погналась, богатых полюбила,
с умными разговор нашла. Дурака за горло взяла.
Бедного опешила, нищаго вконец доконала.
Вскорости имеющих высокие дома понизила,
мягкое спанье переменила, заменив:
кровать — печью, одеяло — рогожей, подушку — кирпичом.
Шелковые кушаки — лыком да мочалом.
Ах, чудо невыдуманное! С быстротою сытого коня,
с шумом пустилось в путь и путешествует знаменито!
Всех борзой рысью обошла и усилилась,
хитрей хитрого сделалась.
Чтобы сблизиться в беседе, к закуске приладилась.
Чтобы неторопливо было, наливкой стала.
Чтобы отемяшить, спиртом стала.
Чтобы веселить, фруктовой стала.
Чтобы шаманить, похмелье придумала,
чтобы заставить бесноваться, сна лишила.
А сама в разные шубы и платья вырядилась.
Которая в бочонке — почетнее,
во флягах — слаще, в кожаной посуде — свежее,
в штофах и бутылках — видней и завидней.