— Ты, Ванюшка, спать, что ли, явился?
— Да кто спит? Кто спит? Вишь, размахался. Дам наотмашку.
— Ну-ка, разъясни, кто там у Ржанова хлеб повезет.
— Я тебе сказывал, чего еще?
— Ты всем скажи.
— Поедет этот самый, игривенький.
— Это кто же?
— Да этот самый скупщик Жарков, улыбчивый все. Вот мама его игривеньким и прозвала.
— Когда мы от него только избавимся.
— Не мешай, — загорячился Ванюшка. — Вот они и поедут. Значит, Жарков и сам Ржанов. Ржанов меня зазывал, да я что, враг, что ли. Наотрез.
— Ржанов небось ружье берет? — спросила Валентина Строкова.
— А то. Кривой спит с ружьем. Под одеялом промеж бабы положит и спит. А с хлебом в дороге, как без ружья.
— Один Титушко без всякого ружья всех врастяжку уложит.
— Вот разве Зимогор.
— Милиционер же есть с наганом.
— Волков бояться — в лес не ходить.
— Поплыл опять хлебушко.
— А я так думаю, — сказал колесный мастер Влас Зимогор. — Я так, мужики, думаю. Партизанить надо было в гражданскую, когда Колчака били. А теперь время отошло партизанить. Это ведь не игрушка. А дай-ка Мишка стрельнет с перепугу. Кто тогда, Егор, будет твоих ребятишек вскармливать?
— Ты, Влас, почему меня вдруг застрелил-то?
— Я к примеру.
— Может, тебя первым Мишка ухлопает.
— Я, мужики, затем и слово взял, сказать: в нападение я не ходок. Нет и нет.
— Спужался, — надорванным смехом отозвался Ванюшка Волк. — А еще красный партизан. Эх ты!
— Потому и не пойду на мирный обоз, как я боевой красный партизан. Понял, Волк? И помалкивай. Надо по-советски. Законно. Мало ли что прикажет Мошкин. Спекулянта Жаркова, верно, арестовать и в город представить. А Ржанова и других мужиков, коим хлеб мешает, упредить, так, мол, и так. Государству хлебушко, и все тут.
— Разве не говорено, Влас Игнатьевич, — сказал Умнов. — По строгости закона предупреждали, по статье сто седьмой. Да вот неймется. А как хлебушко заберем без копеечки да на самого Мишку дело заведем — тут и резон весь, — Умнов хлопнул ладошкой по столу: — Двадцать пять процентов взятого хлеба пойдут в кредит бедноте — это и есть законно. А ежели ты, Влас Игнатьевич, не поддерживаешь актив бедноты, то мы неволить не станем, потому как у нас нет права на тебя власти.
— Значит, я пошел. Ведь я думал, вы за колхоз болеть собрались. Вдругорядь, Яков Назарыч, на такие дела меня не вызывай.
— Насчет других разов погодим говорить, а теперь-то, Влас Игнатьевич, надобно опнуться здесь, огласки бы делу не вышло.
— А я не из болтливых, Яков Назарыч, — сказал Влас Зимогор и пошел к двери, хрупая подсолнечной шелухой, усыпавшей пол.
— Стой, Влас Игнатьевич, — крикнул Умнов. — Стой, говорят! Чего осердился-то?
Зимогор остановился у порога и, отпустившись от ручки двери, вернулся к столу, где сидел Яков Умнов. От волнения сбился на шепот:
— Ты, Яша, на меня не покрикивай. Собрались тут, понимаешь… Где ты был в гражданскую? Ты, Яша, в бане под полком сидел, а мой брательник, годом старше тебя, в разведке погиб от рук белых. Не прытко-то бери. Каждому цену знаем.
Зимогор при полном молчании вышел из избы, и когда прохрустел снежок под окнами, Умнов сказал:
— Чистый перерожденец.
— Я тоже пойду, Яков Назарыч, — сказала Валентина Строкова.
— Можешь. Который час, мужики?
Было решено обоз задержать при выезде из деревни, а так как изба Егора Бедулева была второй с краю, то и ждали удобного времени, не выходя из избы. Сидели вокруг железной печки, раскалившейся докрасна. Из прогоревших боков ее валил дым, да того больше надымили табаком и печенками, которые пекли и на углях и сверху на железе. Не спали и ребятишки, с глупым весельем поедая печеную картошку вместе с обгоревшей кожурой, наравне со взрослыми дули голый кипяток, а потом босиком выскакивали на ледяное крыльцо и протачивали без того весь источенный вокруг желтыми норками снег. Тяжелые отсыревшие двери закрывались плохо, и Ефросинья Бедулева то и дело окрикивала с полатей:
— Двери-то, окаянные.
Сам Егор в одной рубахе, босый, сидел на опрокинутом ведре и подбрасывал в железку дровца. Прожаренная у огня бородка его кротко замаслилась и курчавилась вся в малиновом жару, глаза весело вспыхивали; тонкие руки совались в затаенно-радостном беспокойстве.
— Взошел — до снегу еще было — взошел и прямотко без разговорчиков к столу, — уж раз пятый брался Егор рассказывать о перекупщике Жаркове. — Сел и ногу на ногу, который. Вот так-то вот. Здравствуй, говорит, товарищ Бедулев. И руку мне. А сам весь обретый да розовой, а на пальцах перстень, не соврать бы, золотой. Даже торопко мне сделалось, но мы тоже не в угол рожей. Здравствуй, говорю. Здорово. А мандат у вас при себе имеется? А ну-ка, говорю, предъявите, как я депутат сельского Совета. Он смекнул, не из робкого десятка хозяин, и за бумажник. Достал мандат — получите, товарищ Бедулев. Беру это я мандат евонный. Ну что, мандат как мандат, который…