Глава I - Святые
Последнее, что он помнил, это закрывающиеся двери, или даже скорее люки, бронированного грузовика, и удивительное своей неуместностью спокойствие. Что было дальше, он не помнил, словно он отключился. Он не помнил, как они ехали под приглушенное вещание черного мегафона на крыше кабины грузовика, не помнил, как остановились, не помнил, как его вывели из тесного салона. Его вели по длинному белому коридору без окон, только вдоль стен щербато щерились провалы дверей, из-за которых все также монотонно доносились слова, которые ему было трудно разобрать. Непрерывный гул сотен бормочущих что-то голосов был похож на гудение рассерженного роя. Сколько они шли? Десять минут? Двадцать? Коридор все длился и длился, словно ему уготована такая кара - вечно брести под руку с конвоем, не зная, чего ожидать в следующую минуту. Но впереди показалась массивная белая дверь. Она открылась, когда они еще только подходили к ней, а рядом не было никого, кто мог бы её открыть для них. Максим ожидал увидеть что угодно, но за дверью оказался точно такой же бесконечный, до рези в глазах ослепительно белый коридор. Единственной разницей были звуки. Вместо монотонного гудения за дверями что-то ритмично скандировали. Впрочем, все также неразборчиво и невнятно. Одна дверь случайно оказалась приоткрытой, и Максим краем уха успел уловить, что за ней происходило. - Что есть сила? - Вопрошал хорошо поставленный дьяконский голос. - Единство! - Как один проскандировали десятки молодых, похоже, что детских голосов. - Что есть власть? - Бремя достойных! - Что есть порок? - Несогласие! - Что есть благодетель? - Молчание! - Что есть святость? Узнать, что есть святость Максим не успел, потому что они прошли приоткрытую дверь, и их пусть пролегал дальше по коридору. Но теперь в безликом ритме, доносившемся из-за закрытых дверей, Максим отчетливо распознавал слова «Единство! Бремя! Несогласие! Молчание!». Пока они шли, Максима не покидало стойкое ощущение чего-то неправильного, чего-то, что было не так. Это ощущение не давало покоя, зудело в затылке, словно ощущение неотрывного настырного взгляда незнакомого человека. Когда они достигли следующих дверей в конце коридора он понял, что было не так. Его руки были свободны, его никто не заковывал в наручники, никто не надевал ему унизительных, таких же стерильно белых, стяжек на запястья, никто не держал его. Насколько же я оскотинился, подумал Максим, насколько озверел, что сам иду под конвоем, словно на моих руках наручники. И сколько нас таких? Десятки? Сотни? Тысячи? Десятки тысяч? Больше. Много больше. Целая нация отупела от страха, целая нация опустила руки и голову, преклонив колени перед самым страшным врагом свободного человека - тупого животного страха. Или мы никогда не были свободны? Может быть, мы просто думали, что свободны? Иллюзия свободы выбора, иллюзия свободы действий. Мы считали свободой возможность выбрать себе на прилавке одинаковую еду в разных упаковках, возможность выбрать на которую бойню нас поведут. Иллюзия свободы выбирать людей, которые будут управлять нами. Они говорят, перебивая друг друга, суля избирателям... нет, не так - «избирателям» обещания повкуснее, но на деле являясь лишь пальцами на одной и той же руке. И люди велись. Велись. Хорошее слово. Вели себя. Сами вели себя в эту ловушку. Сами вели себя на бойню, в мясорубку. Сами вели себя на плаху, и накидывали на шею пеньковую петлю. А когда все стало именно так? Что там мешало взять в руки кухонные ножи, вилы, косы, просто дубины, или даже просто голыми руками душить самозванцев, которые посмели посягнуться на нашу свободу? Страх. За столько лет мы отвыкли от боли, что стали бояться её больше, чем смерть. Хочешь забрать мои деньги? Бери, но не делай мне больно. Хочешь отобрать мою свободу? Бери, только не делай мне больно. Абсолютная власть над безмозглым стадом. Но ведь были и те, кто брал в руки оружие. Были те, кто пытался сказать: «Нет!». И где они теперь? Не они ли это так живописно покачиваются в такт холодному ноябрьскому ветру, повешенные вдоль каждой улицы? Что лучше? Висеть вот так, как они? Или жить скотом с ярлыком на ухе, ожидая, когда прозвенит звонок, и мясорубка снова начнет лениво, но неумолимо ворочать своими тяжелыми челюстями? Его мысли были прерваны внезапной остановкой напротив одной из дверей. Эта дверь ничем не отличалась от всех предыдущих, на ней не было ни надписи, ни номера, ни каких-либо иных обозначений. Такая же безликая дверь, как и все остальные. Но остановились они прямо напротив неё. Остановились резко, так что Максим даже сделал несколько шагов дальше, прежде, чем осознал, что его конвоиры остановились. - Проходите, - Коротко бросил один из конвоиров, кивая на дверь. И тут Максима снова накрыло волной парализующего ужаса. Когда его посадили в грузовик Ока, он примирился с мыслью о том, что вот еще несколько минут, и его, Максима, больше не будет, и напоминать о нем будет только тело с черным мешком на голове, печально покачивающееся на потеху воронам и голубям, которых еще не успели поймать и съесть местные бомжи. Он никак не мог предположить, что он будет жив еще хотя бы несколько часов. По его представлениям, полицейские не должны были с ним особенно церемониться, обычно людей просто хватали, грузили в грузовик, и живыми их больше никто не видел. - Проходите, - Повторил полицейский явно жёстче, кладя руку на рукоять дубинки. И Максим повиновался. Он всегда делал то, что ему велено. Сначала родителями и воспитательницей в садике, потом учителями в школе и преподавателями в техникуме, потом начальниками и клиентами. Всю свою жизнь он думал, что выполнять он обязан. Всем и каждому. Обязан делать то, что велено, потому что это самый легкий путь, не нужно думать своей головой. За дверью было так же светло и глаза так же болели от стерильной белизны. Как нелепо в этой белизне смотрелся маленький толстенький с залысинами и усами господин в коричнево-зелёном пиджаке, и тонких серебристых очках, который сидел за просторным столом из не менее нелепого в данной обстановке красного дерева. С другой стороны стола стоял простой из белого пластика табурет, на который молча, на мгновение оторвавшись от чтения внушительного вида папки, показал этот нелепый человек, предлагая Максиму сесть. И Максим снова подчинился. Несколько минут человек просто молчал, водя водянистыми бесцветно-серыми глазами по строчкам. Затем он устало вздохнул, отложил папку на край стола, и упёрся сво