– За этот вечер, – сказала она и подмигнула.
– Я непьющий, – улыбаясь, сказал Нонни, приняв бокал, который она сунула ему в руки.
– А сейчас выпьешь, а то что же я одна буду! С этого даже не запьянеешь.
Они чокнулись и пригубили. Попробовав вино, Нонни слегка поморщился – впрочем, кажется, немного наигранно.
– Я тут смотрел на этот дом, – сказал он после затянувшейся скучной паузы. Ката предложила ему закурить, он отказался.
– Ну, смотрел на дом. И что?
– Чей он?
– В смысле, чей? А как, по-твоему?
– Вашей дочери?
– Дочери? Да что ты ерунду городишь! Разве непонятно, что мой с мужем?
Нонни смутился, сказал, что имел в виду не тот дом, и она увидела, как его взгляд смещается в сторону стола, на котором стоял кукольный домик.
– Ах, этот… Ну да, моей дочери. Ты там трогал что-нибудь?
– Нет, что вы!
– Я хочу, чтобы в нем все было в точности так, как при ней. Она вложила в него столько труда…
Ката подвинула к Нонни через стол пачку сигарет, велела ему курить и представлять себе то, что он видит и какие выводы может из этого сделать о ней. На столе между ними лежала книга Йоуна Кальмана; отпечатки бокалов виднелись на столешнице, мебели, полках, лампах, а над диваном висели на стене гипсовые слепки ее сосков и беременного пуза. Ката помнила, что в последний раз видела их в подвале, но, видимо, повесила на стену, когда после отъезда Тоумаса ходила во сне.
– Мы никогда ни с кем не знакомились, – сказала она и подумала о Тоумасе. Все эти годы… – Нет, Нонни, милый, мы все такие сложные. Никто не в силах постичь нашей глубины. – Вдруг резко замолчала и попыталась понять, всерьез ли говорит это. – А это подводит нас к комодскому дракону. Нонни, ты знаешь, что это за божья тварь?
– Нет.
– Это самая крупная на земле рептилия. Ящерица – хищник, падальщик, ест все. И эти твари никогда не слышали об Иисусе. А ты знаешь, почему они по утрам ложатся на берегу? Помотай головой! Хорошо… Нет, причина в том, что так они согревают свою кровь и заставляют пищеварительный тракт работать. А иначе корм у них в желудке начнет гнить, и это убьет их. Понимаешь, они за полчаса способны съесть до двух третей собственного веса. А со стороны можно подумать, что они там загорают, прямо как люди: щурятся на солнце при просыпающемся бризе и наслаждаются тишиной, настроившись на философский лад… А это доказывает, что я права! Нельзя судить ни одно живое существо по внешним проявлениям. И уж тем более – людей.
Нонни продолжал молчать. Ката увидела, что его взгляд упал на гипсовое пузо и соски, – и решила немножко подтрунить над ним.
– Руками не трогать, – озорным тоном сказала она, и он тотчас потупил глаза. – А у меня сегодня ночью были приключения, – добавила Ката и намекнула, что они были эротического характера, одновременно безудержные, страстные и необычные – так она представляла себе половую жизнь «телки», кого-нибудь из тех, кто мечтает устроить так, чтобы порнофильм про них слили в СМИ, и тогда они стали бы знаменитостью.
Но как слить порнофильм в СМИ? Многим ли удавалось сделать это, не привлекая внимания? Когда человек доходит до такой кондиции, когда следующий логичный шаг – слить свое фото с фаллосом во рту?
У Каты отвисла челюсть, и она представила себе, как у нее сводит мышцы после того, как она всю ночь мусолила во рту стоящий, прижималась к волосатому «гаражу» и «хлеву» (и откуда только словечки такие?) – или просто заднице, навозной дыре…
Не успела она оглянуться, как вскочила, поднялась на верхний этаж и там проглотила одну из тех таблеток – замаскированных под лекарство от аллергии. Затем уставилась на себя в зеркале и поморгала глазами. Уже в гостиной она подлила вина в бокал Нонни и снова села. Его глаза блестели, по губам бродила слабая усмешка. Ката распечатала новую пачку сигарет и закурила.
– Выразить соболезнование, говоришь? Ну ты даешь… А что ты о ней думал – о моей дочери?
– Она была такая красивая, – начал Нонни и кивнул; он уже явно опьянел. – Так что я подумал…
– Что-нибудь про секс подумал? Ну, разумеется. Ты с ней хотел потрахаться? И где же? В церкви? В ризнице? Или в ее детской комнатке? И чтобы, пока ты ее охаживаешь, ее голова билась о плакат с Рангхейд Грёндаль?
Нонни перестал улыбаться. Ката засунула в рот еще одну конфетку «Опал». Из кухни поплыл дым; он тянулся вдоль стен и по потолку, и когда Ката моргнула, она заметила, что в гостиной все было в дымке.
– Да я и сама не ангел. Не ангел, – говорила она, жуя лакрицу. – Я недавно мужу изменила. С поляком в автомастерской. Он умел не только машины чинить. А ты что-нибудь умеешь, кроме как на органе играть? – добавила Ката как можно развязнее.