То, что пробегало по обычно каменному лицу Инги, было выражением боли и обиды: стало быть, та на что-то обижена; но Кате было неохота думать, считает ли Инга, что это она, Ката, тому виной. А за вычетом этой обиды Инга была вялой, бледной и невзрачной. Обычно Ката от таких невеселых мыслей начинала мучиться угрызениями совести, – но сейчас ей и это было неохота. Зачем? Она же ни в чем из этого не виновата.
А кто тогда виноват? Если исходить из того, что личность не возникает сама по себе, а формируется под влиянием культуры и общества, не исключено, что на Ингу наложила свою руку отцовская власть, – эта догадка, по крайней мере, любопытна. А пока Инга продолжала вещать своим мягким размеренным голосом, Ката коротала время, перебирая все ее характеристики, которые имели отношение к власти в обществе или считались положительными. Инга – медсестра с низкой зарплатой, занимается неблагодарной работой; она проводит дни, ухаживая за больными, а когда приходит домой, ухаживает за мужем и детьми. Инга – бесстрашная, готовая пожертвовать собой, всех любит, она – просто воплощение доброты и всепрощения. женских добродетелей. Она верит в Иисуса и Новый Завет, и в «человека», созданного по образу и подобию Божьему. Во всех своих мыслях и поступках она – мать: это такое более красивое слово для обозначения домашней скотины, которая расхаживает по хлеву с обиженной, но вечно благодарной мордой, жует комбикорм и обожает хозяина, и всегда такая хорошая, такая добрая, что никто не может перед этим устоять – ведь то, чего ей не хватает, она компенсирует этой самой микромимикой и волнами угрызений совести, которые она, в силу пресловутой жертвенности, транслирует своим подругам.
После того как Ката перестала оправдываться, у них быстро исчерпались темы для разговоров. Они расплатились, поцеловались на прощание; Ката поблагодарила ее за всю помощь, любовь и терпение, проявленные в трудное для нее, Каты, время, и сказала, что ей будет не хватать ее. Затем поспешила прочь, не оглядываясь назад.
Отцовская власть: представления безумных древних евреев о мужчине в небесах, безумных древних греков – о мужчине на земле, отце, сыне. Вшивобородые мужичонки в своих благочестивых собраниях, изливающие несправедливость, глупость и алчность на нечто под названием «женщина», состряпали из той пугало и выгнали на просторы мира – и с тех пор развлекались охотой на него…
Твари.
После пятничной смены Ката закупила продукты и кое-какие мелочи для Соулей, у которой к концу месяца средств на необходимые нужды не оставалось. От здания «JL» она поехала на Фрамнесвег и трезвонила в двери, пока Соулей не открыла. Подруга была в халате до пят, грязные волосы падали на лицо – как тогда, когда они впервые встретились. Она проводила Кату в гостиную и плюхнулась там на диван.
Квартира пропахла сигаретами, алкоголем и чем-то пригоревшим в кастрюле на плите. Весь пол в гостиной был усыпан старыми фотографиями, среди которых попадались и черно-белые. На одной из них была Соулей с чернявым мужчиной, судя по всему, ее отцом в широких джинсах на подтяжках. На голове у него была ковбойская шляпа, а под расстегнутой рубашкой проглядывали накачанные мускулы.
– Как ты знаешь, сегодня вечером нам пора, – сказала Ката, уселась на диван и положила ладонь на поясницу Соулей. Та не ответила.
На кухне Ката обнаружила бутылку рома, налила из нее в стакан, подала его Соулей и включила телевизор: начинались новости.
– Вот подонок! – Соулей села на диване и осушила свой стакан. Они смотрели в новостях сюжет про мужчину, который хотел спасти «семьи».
– Трудная ночь? – спросила Ката.
– Да, трудная. Но интересная.
– Ты фотоальбомы смотрела? – Соулей придавала очень большое значение тому, чтобы вспоминать прошлое, листать бабушкины дневники, залезать в чемоданы, унаследованные от матери. Подоплекой того, что она выпивала у себя дома, была в основном тоска по прошлому.
– Да, чтобы лучше понять.
– Что понять?
– Не помню… А когда пора?
– В десять – одиннадцать. Может, не раньше полуночи.
– Напомни, что мне делать…
– Да ничего. Ждать меня на улице. Следить: вдруг что-нибудь пойдет не так. Ты точно уверена, что хочешь? – Ката все еще колебалась, брать ли ее с собой, но Соулей заявляла, что она в долгу перед ней за Фьёльнира.