Бабка выронила планшеттер из руки и вновь вонзила грозный взор в собеседника.
– Ты… Как… Как ты… – сбивчиво заговорила она, не в силах подобрать слов от приступа негодования. – Ну как ты можешь говорить такое, Платон?
Глаза Регины увлажнились. Сократу показалось, что та сейчас разрыдается. Он растеряно опустил взгляд.
– Нельзя!.. Никогда нельзя допускать такое!.. Им только дай волю – эти жулики тысячи тебе насчитают!.. А пожилых людей особенно обманывают… За пожилых людей совершенно некому заступиться…
– Успокойтесь вы, баба Регина. Вам вредно так переживать…
– Вредно… Понятно, что вредно!.. На меня всё это так действует… – Голос старухи осип от волнения. Отвернувшись в сторону, она прикрыла глаза ладонью и шмыгнула носом. – Как сегодня болит голова… Это даже не выскажешь никому… Просто, хватит уже жить… Надо помирать и не мучиться больше…
– Ну вот, опять двадцать пять! – Сократ с досады чуть прихлопнул рукой по столу. – Куда ж вы так торопитесь-то?
– А потому что никому я здесь не нужна… Совершенно никому… Все бросили меня… Даже родной сын отвернулся…
По щекам Регины и в самом деле потекли слёзы.
– Это неправда, баба Регина. Мы же к вам ходим, не забываем… – принялся, как мог, утешать старуху гость. – Я иногда бываю. Мать, сестра… Тётя Мира тоже заходит… Да вы и сами пока ничего, на ногах…
– Нет, Платон, мне очень тяжело. Ты не понимаешь… – всё больше расходилась страдалица. – Вы все меня не понимаете!.. Никто не может понять меня…
– Может быть, и не понимаем… – пожав плечами, искренне согласился молодой человек. – Наверное, вам очень тяжело. Но что поделать? Как-то надо продолжать жить…
– Да, не можете понять… Очень тяжело… А особенно морально тяжело…
Регина ещё немного попричитала, утирая слёзы и шмыгая носом. В какой-то момент это стало выглядеть явно наигранно. Потом страдальческое выражение и вовсе исчезло с лица. Она посмотрела на гостя пристально и строго.
– Платон, но ведь ты понимаешь, что мне уже нельзя жить одной?
– То есть?
– Со мной должен находиться кто-то молодой… Может быть, этому человеку потом и достанется моя квартира… – голос Регины вновь преисполнился важности и даже некоторого кокетства. Веки её наполовину закрыли глаза. Сократу показалось, что и спина старухи выпрямилась. – Разумеется, ему придётся ухаживать за мной, делать все домашние дела… Самому оплачивать квитанции… Всё-таки моя пенсия…
Сократ какое-то время уныло слушал собеседницу, облокотившись о стол и подперев голову обеими руками. Потом решил прервать полёт её разыгравшейся фантазии:
– Сомневаюсь, что найдётся такой человек.
– Что?
– Не думаю, что к вам придёт такой человек, баба Регина.
– Почему?..
– Если это будет кто-то незнакомый, то – скорее, бандит, который прихлопнет вас и запишет квартиру на себя.
– Конечно! Всякого жулья мне здесь не надо!.. Только свои! – как всегда искажённо поняла мысль Регина.
– А свои все уже живут в своих квартирах. У всех своя жизнь. И если даже кто приедет сюда, то со своими порядками. Этих гор вещей… – Сократ посмотрел налево, потом направо, как бы намекая на бардак, царящий вокруг, – никто не потерпит. Большую часть повыкидывают. Остальное – в кладовку.
Старуха сердито сморщилась.
– Как это повыкидывают?! С какого перепугу повыкидывают?! – возмущённо заголосила она. – Всё это важные вещи… Пока я жива, они должны оставаться на своих местах… Ведь это моя квартира!.. Нет, это просто немыслимо!..
– Вот и я говорю, баба Регина. Пока можете жить одна – живите одна, – разведя руками, резюмировал гость.
На самом деле, Сократ выразился мягко. Он ни слова не сказал о тяжёлом характере Регины, из-за которого родня так редко навещала её. Умолчал о том, что по своду правил Корпорации сын имеет право на две трети наследства матери, независимо от условий завещания, и Валентин, без малейшего сомнения, воспользуется этим правом. Не упомянул, наконец, о плохой памяти собеседницы, которая уже далеко не в первый раз делала внуку своё «заманчивое» предложение…
Однако и такого ответа оказалось достаточно, чтобы ужасное страдание вновь отобразилось на лице старухи.