«Гершель!
Ты — послушный работник.
Почетный почтальон.
Я бы не удержался.
Хотя я знал, что голограммы.
Но не удержался бы.
А ты — кремень!
Поэтому карты таро выбрали тебя.
Ты — добрый.
Добрый и трусливый.
Испугался с голографическими девушками.
Нашел себе оправдания своей трусости.
Никто не выдержал бы этого испытания.
Но для тебя эгоизм дороже общения с девушками».
Дон Перетти забрал вещички в свой космофрегат.
Активировал карту тайных подпространственных проходов.
Подпространственные туннели Вселенной.
И через минуту мы оказались около моей… почты.
«Быстро мы долетели, — я кусал губы. — Я даже не успел налюбоваться твоими балеринками».
Мы вошли в здание Имперской почты.
«Тесновато у вас, — дон Перетти закурил сигару.
Дым сразу занял все помещение. — Тесно и грязно».
«Но теперь будет по-другому, — я заглядывал в глаза дона Перетти.
Но он отводил взгляд. — Ты же обещал.
Обещал мне помочь».
«Обещанного три года ждут», — дон Перетти пробурчал.
Я пригласил на почту Евгению.
Вскоре она прибежала.
«Евгения.
Ты одета…
Одета, как бы раздета.
Прозрачные туфли на высоких каблуках.
Топик с блестками.
Микроскопические шорты».
«Ты же бросил меня, — Евгения на меня зло посмотрела. — Оставил одну.
Я влачила жалкое существование».
«Евгения, — я мысленно сравнил ее с подружками дона Перетти.
Балеринки выглядели свежее. — Я оставил тебе тысячу космодолларов.
На эти деньги ты могла жить безбедно.
И дети твои…
Наши дети могли на эти деньги жить.
Это же — деньжища!
Можно было купить за пятьсот космодолларов добротный космофрегат.
Он бы стал нам домом.
Мы бы перелетали с планеты на планету.
На диких планетах останавливались бы.
Купались.
Загорали бы…
Голые бы загорали.
НА ДИКИХ ПЛАНЕТАХ ВСЕ ДИКОЕ, МОЖНО И ГОЛЫМИ ХОДИТЬ.
Приторговывали бы.
В одном месте покупали бы дешево.
В другом месте продавали бы дорого.
А ты…
Все деньги спустила.
Неизвестно на что…»
«Гершель! — Евгения отвесила мне пощечину. — Ты — подлец!»
«За что же я подлец?»
«Я все деньги отдала Михайловичу и Хотокама.
Они нашли им применение.
И еще меня заставили.
Заставили работать.
Я на улице подрабатываю».
«Бедненькая ты моя, — я обнял Евгению.
С ее лица полетела пудра. — Несчастненькая.
На кого же я тебя оставил?
Михайлович и Хотокама обманули тебя.
Воспользовались тобой.
Воспользовались твоей наивностью».
«Еще как пользовались мной.
И теперь пользуются.
В космопорт меня гоняют… тоже».
«Теперь ты не будешь знать печали.
Печали и нужды». — Я обещал.
«А разве я сказала, что я терпела нужду.
И была в печали?» — Евгения фыркнула.
«Я люблю тебя, какая ты есть, Евгения.
Подумаешь…
Я всего лишь подвергал свою жизнь опасности.
Рисковал.
Унижался.
А ты — страдала из-за меня.
Пойдем же в мой дом!»
«В твой дом? — Евгения прокашлялась в кулак.
Кашель у нее с надрывом. — Михайлович и Хотокама не пустят тебя.
Не пустят тебя в твой дом.
Они в силу вошли»
«Да и я не слабый! — Я напряг руку. — Потрогай мой бицепс».