Огонь, а не мужчина.
Грохот!
Сила.
Даже уши отрезает.
На трофеи.
Как звать тебя, мой герой?»
«Гершель.
Йа Гершель».
«Возьми мое ухо, — Пелопонесса наклонилась.
Затем встала на четвереньки.
Обнаженная.
Но ее ничто не смущало.
Искала на полу. — Нашла! — Актриса с торжеством поднялась. — Гершель!
Вот тебе ухо!
Гершель!
Вот тебе мое ухо!
Продень в него веревочку.
И повесь себе на шею».
УХО НА ШЕЕ.
Я был потрясен.
Поклонился.
Ухо актрисы спрятал в карман.
Подумал:
«Всего лишь надо было…
Я обзавелся дробовиком.
Жизнь моя сразу изменилась.
Я теперь — герой!
Девушки меня обожают!
Мне…
Мне бы еще денег».
Актриса не отпускала нас неделю.
Даже съемки свои перенесла.
Все расспрашивала.
Охала.
Ахала!
Восхищалась!
Еду нам приносили в спальню.
Ну, как спальня.
Величиной с футбольное поле спальня.
Через неделю я и мои балеринки сбежали.
Балеринки ревновали.
Боялись, что Пелопонесса навсегда оставит меня у нее.
Балеринки вызвали космотакси.
И через три дня мы были у меня дома.
«Не дворец дона Перетти! — я ввел балеринок в свою скромную квартиру. — Не Ансамбль дворцов сэра Гордона.
Не шедевр дворцов актрисы Пелопонессы.
У меня две комнаты.
В тесноте, но без обиды.
Разместимся.
Ведь можно спать в одной кровати.
Всем».
КРОВАТЬ ОДНА НА ВСЕХ.
Через некоторое время пришла Евгения.
С улицы пришла.
После уличной работы.
Устроила скандал.
Но балеринки ее быстро успокоили.
Подарили колечко с рубином.
И по шее настучали.
Ночью притащились Михайлович и Хотокама.
Пьяные в дым.
Начали на меня орать.
В грудь пихали.
Руками в мою грудь пихали.
И ногами…
Ногами в разные части тела:
«Гершель!
Мы же тебя предупреждали!
Если еще раз появишься в нашем доме…»
«Дом мой», — я проблеял.
«В твоем доме…
То мы тебя зарежем».
«Но…
Как же так. — Я блеял.
Ждал поддержки от балеринок.
Но они с интересом наблюдали.
С кровати наблюдали. — Я думал, что на каторге.
На плазмодиевых рудниках».
«Мы сбежали.
И излечились.
А теперь…»
«Знаю.
Слышал. — Я был подавлен. — Сейчас завопите, чтобы я убирался.
Чтобы я — воооон!»
«Мы, — Михайлович раздул грудь.
И…
Мутным взором уставился на моих балеринок. — Какие красотки!
И уже в постели!»
«Кошечки!» — Хотокама зарычал.
Будто не кошечками назвал.
Я думал, что балеринки восстанут.
Вышвырнут наглецов из дома.
Тем более, что Михайлович и Хотокама выглядели не очень.
Но зато свирепые…
Балеринки захихикали.
Переглянулись.
И стали делать глазки Михайловичу и Хотокама.
Наверно, посчитали, что подлецы свирепее, чем я.
«Балеринкам понравилась животная страсть Михайловича и Хотокама, — я поник. — Даже мой дробовик не спасет.
Я не смогу быть, как Михайлович и Хотокама.